SMS вердикт

      Шура вышел из машины и замер, не зная, куда ему податься, что теперь делать:куда-то идти, но куда, и где искать Лёву? Страх, пробегающий холодом по телу, не оставлял кареглазого. Что случилось с его другом и, как теперь ему помочь? Между прочим, гитарист сам в этом виноват: в последнее время стал игнорировать голубоглазого, даже лишний раз не удосуживался спросить, как у него дела. Эгоист, каких мало!       Да впрочем, что заниматься самоедством, любое промедление играло сейчас против Шуры. Гитарист нисколько не сомневался, что сам Лёва помог бы ему, если бы понадобилась его помощь.       В разногласиях в какой-то мере виноваты двое, не стоит винить другого в том, что происходит.       Музыканты могли только делать вид, что им нет никакого дела друг до друга, и даже когда выяснили между собой отношения, всё равно чувствовали и искали на все свои вопросы ответы друг в друге.       В любом случае, это было больше, чем взаимовыручка, взаимная поддержка, это была - настоящая духовная связь.       Эта связь возникла, когда они ещё в юном возрасте невзначай встретились - совсем мальчишки, непосредственные, с горящими глазами, сердцами, открытыми и стремящимися ко всему неизведанному, неизменно возникающими всё новыми и новыми идеями.       Встретились и не смогли разойтись. Видимо, на то была воля судьбы, случая, предопределения, чего угодно.       А ведь в это время всё порой и происходит: первое знакомство, первое чувство, первая близость, либо, как в данном случае, первая встреча, робкая, но практически сразу взаимная симпатия, сближение друг с другом, интерес, мечты, общие планы на будущее.       Судьба уверенно решила свести их, а они, чувствуя настоящую потребность, друг в друге, постепенно переросшую в необходимость и сильную духовную связь, не сопротивлялись.       Как в своё время говорил один небезызвестный рок-музыкант Сергей Галанин: "Если между людьми нет взаимодействия, то толку от того, что они вместе делают, не будет" - по сути, верно, так вот: взаимодействие между друзьями установилось быстро.       Всё так бы и было, если бы не одно обстоятельство - вдруг обострившиеся, ставшие очевидными, чувства. Любить друг друга оказалось настоящим испытанием, а в качестве наказания стали слёзы, потрёпанные нервы. Видимо таким образом обстоятельства испытывали связь незащищённых друзей на прочность.       Оба понимали, что эта любовь опасна, как стихия, которая может их уничтожить. Но сколько музыканты не противились странным чувствам, избавиться от них оказалось невозможно.       Пытаться сбежать от судьбы - всё равно, что от самого себя. Когда, кажется, что попытка освободиться от наваждения удалась, ты понимаешь, что это было не так.       Ветреная дама - Судьба - усмехнулась, предоставив друзьям второй шанс на новую встречу, которая показала, что ничего не прошло: стоило лишь вновь увидеть друг друга, посмотреть в глаза, прикоснуться, ощутив тепло и ту связь, которая не разрывалась. Обоим удалось сохранить в душе тот трепет и то тепло, которое музыканты нашли друг в друге.       Однако дальнейшая перспектива развития взаимоотношения влюблённых сулила мало хорошего: в России, куда музыканты, наконец, перебрались после скитаний по миру, подобные отношения не то что не поощрялись, но и вызывали злобу, отвращение, негатив.       Стоило хотя бы кому-то сказать в чей-то адрес лишь одно бранное слово, как поднималась цепная реакция, и последствий для себя и своей репутации можно было не избежать.       Друзья даже не могли представить, что бывает столько негатива и нелюдимости. После нескольких лет проживания в Австралии, с её свободными взглядами и дружелюбным отношением людей друг к другу, это казалось особенно диким и странным.       Они смирились с этим порядком, приняли данные правила, если их таковыми можно назвать, вернее мастерски сделали вид, что приняли: как-никак театральная студия за плечами, да и актёрского таланта обоим не занимать.       Друзья понимали, если они хотят, чтобы созданная ими музыкальная группа была успешной, а почитателей их творчества становилось больше, необходимо поддерживать привлекательный имидж. Всё-таки, поклонники - народ непостоянный - в любой момент могут разойтись, и тогда конец популярности, прощай успешная карьера.       В отношении карьеры судьба припасла для друзей туз пентаклей, вознаградив их за упорство, настойчивость и трудолюбие, и теперь долгом было "держаться на плаву" - делать всё возможное, чтобы поддерживать статус максимально известной команды.       Быть вместе в любых смыслах для ребят означало что-то особенное, ведь прежде чем влюбиться, они общались, узнавали, притирались друг к другу, а во время длительной разлуки осознавали всю значимость того, что теперь, наконец, рядом.       Прежде чем снова воссоединиться, друзья многое поняли, а вместе немало пережили и перенесли. Поддерживать друг друга стало для них нормой. Правда, пока это не касалось общения с другими музыкантами, поклонниками.       Ребята со многими дружили, прекрасно общались, но одно дело - общение, дружба, совместная работа и уж совсем другое - романтические чувства, попросту любовь, влечение.       Лёве не нравилось долго сидеть на одном месте, он очень любил проводить время в компании, хорошенько повеселиться, мастерски пользоваться своим обаянием, и порой Шура начинал серьёзно его ревновать. Даже вроде бы невинный флирт голубоглазого на концерте с девочками - фанатками из первого ряда - мог стать для горячего гитариста существенным поводом для полного игнорирования друга, ревности и обиды, а что уж говорить о мужчинах... Тогда любой флирт становился полной чепухой, а в гневе Шура был серьёзно опасен.       Лёва всё это знал и старался лишний раз не нервировать Шуру, но порой всё же не упускал возможности немного позлить, подразнить кареглазого, даже не из вредности, а чисто в качестве проверки чувств и просто из-за своего эдакого безбашенного характера.       Конечно, Шура доверял своему голубоглазому другу, но как говорится: доверяй, но проверяй.       Хотя, как бы гитарист не сердился на Лёву, ему чисто по-человечески было реально без него тяжело. В конце концов, музыканту даже казалось, что у него уничтожили часть души, оставив внутри болезненную пустоту. Это ощущение было невыносимо.       Когда по-настоящему привязался к человеку, знаешь все его привычки, слабости, склонности, даже какое-то время жил вместе с ним, ты начинаешь смотреть на него совсем по-другому, чем до того, когда только познакомился. Он для тебя становится больше, чем друг: гораздо ближе, а если ваши отношения строятся на взаимной поддержке и помощи, то тем более...       Решение жениться на своих избранницах, казалось музыкантам почти что убийственным. Шура не очень-то горел желанием связывать себя с кем-то узами брака, и тянул до последнего, чтобы не делать это шаг, искал подходящую для себя "спутницу жизни", а тихая, незаметная и чрезмерно скромная на вид Лиза, словно сама подвернулась ему под руку.       Расчёт был сделан верно: девушка послушно следовала всюду за музыкантом, сопровождала его, не задавая лишних вопросов, была покладиста, послушна, да и внешностью обладала почти модельной. Словом - "идеальная жена".       К тому же общественность, падкая на любую информацию о музыкантах, пребывающая в готовности в любой момент за что-нибудь зацепиться, не спала, и вездесущая пресса, жадная до грязных сплетен и слухов, с какой-то подозрительностью следящая за ребятами, не оставила им выбора.       Красивые, успешные и неженатые - как-то больно подозрительно, не находите? Оба понимали, что замучаются отбиваться от журналистов, которым только дай повод в чём-нибудь усомниться. Жизнь превратится в кошмар.       Лёва, в отличие от друга, чуть ли не с детства мечтал о собственной семье, и гитарист понимал, что не может обижаться на него из-за этого: это было бы верхом чистого эгоизма. Но... какое-то грызущее изнутри чувство не хотело покидать кареглазого, ему казалось, что Лёва практически всё время проводит со своей пассией. Ревность медленно-медленно губила Шуру.       Какой-то барьер между ними не давал делать вид, что всё в норме, мучая обоих, и разрывая сердца на части. Переломный момент в отношениях на лицо.       Но теперь, когда Лёва оказался в беде, для Шуры стало всё неважно: никакие принципы, личные счёты, гордость -больше не имели значения.       Мысли путались, мешались, дрожь пронизывала всё тело, но она, скорее всего, была вызвана, не столько холодом, сколько страхом. Шура метался по парку, в который привёз его таксист, пребывая в полном неведении о голубоглазом, что было хуже всего.       На мгновение в памяти вдруг всплыло странное воспоминание: двое совсем молоденьких парней, обнявшись, прижимаются друг к другу так, будто тут же умрут, если отпустят руки, разорвут переплетённые пальцы. Глаза в глаза, дрожащие губы, тихий, нежный шёпот: "Я никому, никогда тебя не отдам, слышишь?"       Немного наивная и какая-то, совсем капельку, детская клятва в верности навсегда, но воспринимаемая обоими совершенно серьёзно.       Шура грустно усмехнулся. Кажется, как же давно это было, что даже представить страшно, и в то же время, будто совсем недавно они с Лёвой вот так клялись в преданности друг другу, признавались в своих чувствах, когда расставались на длительный срок, чтобы вновь встретиться и больше не расставаться. Словно дети... Уже невозможно вернуть то время...       Дождь щедро намочил дорожки парка, усыпанные разноцветным ковром из листьев. Осень в этом году пришла раньше срока и украсила город яркими красками, но эта красота омрачалась серым пасмурным небом, которое по цвету было схоже с настроением.       Поздняя осень будто олицетворяла состояние души Шуры, но сейчас гитаристу было наплевать на слякоть, намокающую одежду, а вот если бы Лёва оказался на его месте, то он непременно пожурил бы голубоглазого за его халатное отношение к здоровью, как ругают ребёнка за нежелание надеть шапку, чтобы не простудиться.       На мгновение гитаристу вдруг показалось, что он сам словно ребёнок: вот-вот расплачется.       Нет, что же он, как слабак какой-то, ей богу!       Пакостный дождь видимо решил окончательно доконать всё живое, будто погода непредвиденно слетела с катушек, а может, плакала по кому-то ...       От этой мысли в душу Шуры проник ледяной ужас, музыкант уже был готов закричать от бессилия и отчаяния, когда вдруг его настиг чей-то негромкий и страшно знакомый голос, назвавший его по имени. Гитарист, было, подумал, что ему это почудилось, но внезапно на его плечо сзади бесшумно опустилась чья-то лёгкая-лёгкая рука.       Шура резко повернулся, и земля на краткое мгновение ушла из-под ног, мир перевернулся, расколовшись на до и после: на события до зловещей смс и после. - Ты?! Ты что здесь делаешь? То есть... - Шура окончательно запутался в собственных бешено скачущих мыслях и зашкаливающих смешанных эмоциях, чувства и слова перемешались вместе с ними, не желая складываться в связанные фразы. Несколько сконфуженный, какой-то растерянный, но что самое главное - живой и невредимый Лёва стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу.       Шура впал в ступор, не понимая, что ему сейчас больше хочется сделать: кинуться к другу, обнять его или жестоко убить, уничтожить, разорвав на части на том же месте.       Это был полнейший, самый настоящий шок. Происходящее казалось какой-то неудачной шуткой, жестоким розыгрышем, чем реальностью. В ту же минуту Шуру внезапно прорвало, крик вырвался наружу, подстёгиваемый яростным негодованием: - Ты сукин сын!! Какого здесь вообще происходит, что за дебильная выходка?! Бортник, что ты творишь?! Убить тебя мало, ненормальный, чёрт дери! Я-то думал, ты умираешь нахрен, сорвался к тебе!!!       Шуре собственный, немного охрипший, сорвавшийся голос показался слишком резким, а в следующее мгновение перед глазами кареглазого вдруг вспыхнула картина, как он бьёт солиста по щекам с каким-то изощрённым удовольствием, отвешивая ему пощёчины и затрещины, да так, что Лёва глухо болезненно вскрикивает, но тут же видение пропало, и гитариста охватил ужас: "Что со мной, что на меня нашло?! Я же никогда не смогу сделать ему больно!" - Я тут чуть с ума не сошёл, извёлся весь... переживал из-за тебя.       Последняя фраза невзначай сорвалась с языка, и Шура только тогда понял, что сказал это - пропалился, выдал себя с потрохами, признавшись в своих переживаниях за друга, ужасных, но, Слава Богу, в не оправдавшихся предчувствиях, страхах, перемешавшихся с большой, безграничной... любовью.       Он до сих пор любит его, поэтому ещё и переживает за Лёву даже больше, чем за себя... Любит?! - Боишься значит за меня? - тихий голос солиста прозвучал совсем рядом, практически над ухом застывшего Шуры, который тут же слегка вздрогнул, отшатнувшись от приблизившегося к нему Лёвы, будто от огня, обдавшего его своим раскалённым жаром.       В голосе музыканта пролилась ласка, сквозившая нотами лёгкой язвительности на уровне торжества. Даже в такой ситуации не упускает возможности поязвить, вот паразит...       Нет, Шура так легко не сдастся, не допустит, чтобы вся его холодная стойкость и надменная гордость, вместе с чувством собственного достоинства, полетели ко всем чертям, рухнув под напором чужого влияния, пусть не такого сильного, как у него, но всё же... - Шурик, прости... Прости меня, - сбивчиво проговорил Лёва, попытавшись заглянуть гитаристу в глаза, но тот упорно отворачивался, избегая прямого взгляда, так, словно посмотрев на солиста- окаменеет. - Что мне твоё прости?! Ты не понимаешь, что так с другими не поступают? Особенно с теми, кого любят...- последнюю фразу Шура произнёс уже мысленно, так и не закончив свою эмоциональную речь: сил ругаться уже не оставалось.       С груди словно сняли подвешенный на неё камень, но чрезмерное обилие самой разнообразной информации и какая-то навалившаяся слабость не давали мыслить здраво - возможно сказывались последствия потрясения. - Понимаю… - прошептал Лёва, мелко дрожа не то влажного воздуха, пропитанного дождём, не то от волнения. - Я не нашёл лучше способа, чтобы ты был сейчас здесь, нам необходимо с тобой поговорить! То, что я делаю, выглядит ужасно, но иначе бы ты не пришёл. Поверь, пожалуйста, этот разговор очень важен!       Шура плотно сжимал губы, не говоря ни слова. Тишина начала напрягать, наводить тоску, хотелось развернуться и бежать прочь, но что-то между тем не давало - одновременно было желание и остаться, просто быть рядом, хотя бы чуть-чуть.       "Если уйдёшь, потеряешь шанс всё вернуть" - шепнуло вдруг дрожащее сердце.       Что вернуть, если всё уже решено? Или нет?       Волнение опять подступило к горлу музыканта, и кареглазый, борясь с ним, не выдержал, мельком, наконец-то, взглянув на солиста.       Вот же обалдуй и вроде бы уже не мальчишка, а порой такие фортели выкидывает, что в голову взрослому, думающему, серьёзному человеку не придёт, только подростку!       Они с Шурой уже давно не те пацаны, когда-то мечтавшие о славе. Время изменилось и они вместе с ним, но кажется, что в Лёве до сих пор жив тот паренёк с непослушными вихрами, смущающийся от своих доверчивых наивных стихов, совсем чуточку неловко, но с большим интересом играющий на гитаре.       Он повзрослел, превратившись из наивного парнишки в мудрого, успешного, красивого мужчину, но в душе Лёва по-прежнему тот же отчаянный нахал с доверчивыми глазами. А сейчас этот самый смущённый парень стоит перед Шурой и просит о разговоре с ним, как о чём-то самом важном в своей жизни.       Одет был голубоглазый, конечно, не по погоде, будто впопыхах накинул, быстро запахнув на себе, весьма ненадёжную не спасающую от промозглой сырости курточку. Это так наивно, непрактично и опрометчиво с его стороны! Хотя в целом, солист, как всегда, достаточно обворожителен, словно в его планах - привлечь внимание Шуры, но при всём этом музыкант выглядел очень естественно. Ему так шли эти тёмно-синие зауженные к низу джинсы, как-то уж очень подчёркивающие его длинные и стройные ноги. Да, о такой фигуре, как у Лёвы, можно мечтать.       Чёрт! Шура сглотнул, встряхивая головой, отвёл взгляд.       И вот этот, что греха таить, по истине соблазнительный, обворожительный, темноволосый "демон" оставил в сердце свою метку. Голубоглазый поэт, соединяющий, словно купидон, сердца других с помощью своих стрел - слов.       Кому-то его песни дарят надежду, кого-то просто поддерживают. Среди них нет ни одной бессмысленной, все они пережиты, и в них излагаются сокровенные истории автора. Теперь этот автор выжидающе смотрит на гитариста, ожидая ответа. - Шура, нам надо поговорить о нас.       Снова этот тихий голос, чуть-чуть хрипловатый, мелодичный, с уловимой надеждой и уже более решительный тон.       Нет, Лёва уже точно не тот пацан, которого Шуре приходилось вызволять из милицейского участка за драку с парнями постарше. Голубоглазый никогда не лез на рожон беспричинно, либо защищал кого-то, либо себя, что тоже бывало. Это не тот парнишка, которого Шура уберегал от него же самого - его импульсивного характера. Голубоглазый стал более сдержанным в проявлении своих чувств, научился скрывать от посторонних свои мысли, в этом гитарист ему немало помог.       А его голос... Шуре очень нравится слушать, как Лёва поёт, и он ни на минуту не сомневался, кто будет вокалистом в их группе.       Во время концерта, когда голубоглазый не видит или делает вид, что не замечает, гитарист посматривает на него, как солист запрокидывает вверх голову, прикрывая глаза, весь вытягивается в тонкую струнку, мелко дрожа от переполняющей его эйфории. В эти моменты он особенно прекрасен...       Однако надо ведь что-то говорить. Шура по-прежнему не смотрел солисту в глаза: - Не стоит... Никакого разговора не будет. Я не хочу ни о чём говорить. Нам обоим будет больно, в первую очередь тебе... Этот разговор ничего не изменит. - Не спеши, я прошу тебя, послушай. Я сделаю всё, что от меня зависит, всё, что возможно, чтобы тебе больше не было больно... Тогда уж только мне одному. Я всё возьму на себя, просто выслушай. Пожалуйста.       Гитарист хмурясь, закусил губу, покачав головой. Губы безжалостно твердили "нет", а внутри разворачивалась борьба с самим собой. Шура сомневался. Сомневался в своих словах, поступках, он хотел бы сказать совсем другое, по-прежнему испытывая весьма неоднозначные чувства к солисту и скрытое затуманенное доверие к нему, но эти чувства перекрылись какой-то обидой и неуверенностью. Гитарист понимал, что нужно принять решение, и не мог этого сделать.       Видя, что кареглазый по-прежнему колеблется, поникший Лёва вдруг приободрился, словно некая блестящая мысль посетила его только что: - Шурик! Вот я балда, здесь так сыро, противно, а ты, смотрю, промок! Давай я отвезу тебя! Я тут свою машину неподалёку оставил.       Лёва, пятёрка тебе за предусмотрительность и находчивость, так держать! Не отвечая, Шура лишь коротко кивнул, показывая всем своим видом, что это ничего не означает: если бы не необходимость, неважная погода и обстоятельства, то он бы этого не сделал. Держался кареглазый по-прежнему отстранённо, с холодком, хотя и довольно вежливо.       Музыканты сели в машину Лёвы, и гитарист тут же придвинулся ближе к окну, будто отодвигаясь от водителя подальше. Солист лишь с явным сожалением посмотрел на него, но, ничего не попытавшись предпринять или сказать, завёл мотор, тронувшись с места.       "Сейчас или никогда. Ну же, сделай то, что решил! Лёва соберись, ради своего же счастья, давай!" - такие мысли блуждали в голове музыканта, приободряя его. Он даже улыбнулся, вновь глянув украдкой на тоже о чём-то задумавшегося гитариста. Ну что же, вперёд!       В салоне было тепло. Гитарист, немного расслабившись, откинул голову на сидение, наблюдая за меняющейся панорамой за окном. Казалось, он выглядел вполне себе умиротворённым, спокойным и даже практически безучастным и равнодушным к происходящему, однако эта была лишь видимость.       Шура слишком хороший актёр, умеет искусно претворяться в своих целях - таким образом, он вырабатывает и держит дистанцию с посторонними и просто не слишком приятными ему людьми.       В целях безопасности это тоже не лишнее.       И сейчас он "спрятался" под маской напускного спокойствия, чтобы не выдать той бури эмоций, переполняющих его внутри. Сидящий рядом на месте водителя, Лёва как-то слишком уж подозрительно молчал, и это молчание не предвещало ничего хорошего: солист явно опять придумал что-то непредсказуемое, чего Шура никак не мог предугадать, но предчувствие упорно не отпускало о готовящемся для него сюрпризе.       Не зря же они так долго изучали и узнавали друг друга.       Длинноволосый водил кончиками длинных, будто светящихся пальцев, по стеклу, словно рисуя нотные знаки, какие-то замысловатые фигуры, либо таким образом пытаясь отвлечься от своих мыслей. Длинные ресницы периодически вздрагивали, и тогда глубокие карие глаза на мгновение скрывались за тайной век, пряча задумчиво-грустное и несколько усталое выражение лица. Светлые пряди в хаосе рассыпались по узким гибким плечам, частично спадая на спинку сидения.       Чувствуя всё нарастающее волнение, Лёва не мог понять, чем оно вызвано больше: предстоящим разговором, на который он очень рассчитывал или внутренним восхищением от созерцания привлекательного друга.       Не обращая никакого внимания на бросаемые на него сканирующие взгляды, тот провёл гибкой ладонью по своим волосам, откинув их назад и ненадолго задержавшись на плече, небрежным движением одёрнул воротник. У Шуры была привычка касаться своего плеча, приглаживая мешающие, лезущие в глаза волосы, поправлять длинные пряди кончиками пальцев, откидывать их себе на спину или изредка заправляя за ухо. От такого лёгкого, плавного и вроде бы совершенно простого жеста Лёва ощутил лёгкую дрожь. Хотя гитарист и не делал ничего особенного, кроющаяся в нём таинственность и какой-то шарм манили, притягивали.       Одновременно с волнительным трепетом солист чувствовал внутри какую-то досаду. Рядом на пассажирском сидении в непосредственной близости от него сидел томный, притягательный, но вместе с тем довольно неприступный красавчик. Однако Лёва не был бы собой, если бы не решился воплотить в жизнь план, который мог помочь растопить лёд и сердце этого холодного красавца.       Музыкант не раз признавался себе, что ему просто даже нравится наблюдать за длинноволосым, за тем, как он задумчиво молчит, изредка покачивая головой, с полным вниманием слушая собеседника во время разговора, внимая каждому слову, даже случайному жесту, не прерывая пытливого визуального контакта. Всё это Лёва наблюдал, когда они были вместе в компании, и там кто-нибудь о чём-то рассказывал. Задумчивым гитарист выглядел ещё более маняще, но ни с чем было не сравнить то, как он улыбался, тогда, кажется, всё приободрялось, оживало, вдыхая новую жизнь. А смех кареглазого гитариста просто сражал наповал, действуя как оружие массового поражения: все тут же заражались небывалым позитивом.       Правда, улыбался, и тем более смеялся, Шура не часто: всегда обычно серьёзный, он выглядел строго и презентабельно, а подчас Лёве даже хотелось его растормошить, раздразнить, чтобы, к примеру, подбить на какую-нибудь шутку для друзей.       Сейчас не было ни намёка на веселье. Тонкие, сжавшиеся в полоску, неподвижные губы гитариста свидетельствовали о его явном смятении. Тишина, царившая в машине, начала не просто угнетать, а медленно душить. Начиная постукивать пальцами по рулю, Лёва уже не мог спокойно наблюдать за маявшимся Шурой, который нервничал так же, как и он, только было пока не понять - по какой причине. Нужно было что-то делать и солист, для пущей уверенности, мысленно отругал себя за то, что мнётся, как последний прыщавый подросток на своём первом свидании в его жизни и боится до ужаса облажаться.       Это дежавю. Так уже было, когда застенчивый юный Лёва упорно пытался познакомиться с тогда ещё неизвестным ему симпатичным кареглазым парнем и подружиться с ним. Для музыканта это было чем- то вроде самоцели, которой он должен достичь, во что бы то ни стало.       Просто смешно! Это похоже на какой-то бред. Сейчас -то всё иначе, то время ушло безвозвратно, детство прошло, а у Лёвы сейчас сложилось такое впечатление, что он вновь вернулся в прошлое, когда руки дрожали от робости, язык начинал сам собой заплетаться, не в силах выдать ни слова, стоило только в поле зрения возникнуть предмету трепетных чувств.       Именно так в данный момент голубоглазый себя и ощущал, поражаясь самому себе и потихоньку начиная медленно "закипать".       Хватит уже оглядываться назад! Ничего не имеет значения из того, что было раньше, надо жить настоящим.       Тем более они с Шурой уже давным-давно не невинные дети в любом смысле. С одной стороны немало повидали, научились выживать в непростых условиях и переносить трудности, предательство людей, постоять в случае чего за себя, с другой...       Лёва вдруг припомнил, как они с гитаристом пересекались, когда в графике не значилось выступлений, оставляли все заботы на потом, забивали на всех и устраняли всё, что могло помешать, а оставаясь наедине, делали, что хотели. Например, если везло, могли где-нибудь уединиться и целых три дня не отрываться друг от друга, устраивая настоящий секс-марафон, а под конец просто отдохнуть от суеты в объятиях друг друга. Это было потрясающее хотя бы потому, что тогда они могли побыть вместе и быть настоящими: не претворяться, не строить из себя просто "хороших друзей".       На людях же, при других обстоятельствах, на концертах, с друзьями, музыканты тоже были искренни, но не настолько, насколько им того хотелось...       Темноволосый даже лукаво улыбнулся, чуть прикусив нижнюю губу и, незаметно проведя по ней кончиком языка, почувствовал, как от этих откровенных сладостных размышлений непроизвольно начинает учащаться дыхание, а где-то внизу живота приятно теплеет. Но сейчас более чем неудачное время для подобных мыслей.       Лёва дёрнул головой, пытаясь сосредоточиться на дороге.       Воспоминания о чувственных губах кареглазого, неистово впивавшихся в его губы, о громких стонах, переворачивающих всё внутри, о светлой, немного грубоватой на ощупь коже, которую было невероятно приятно ласкать, о мягких, приятно пахнущих спутанных волосах, в которые он обожал зарыться пальцами, были живы в сознании Лёвы и вместе с приятными ощущениями вызывали какую-то горечь.       Во время их поездки Шура так и не глянул в его сторону, сидел неподвижно, лишь иногда от чего-то вздрагивая и поёживаясь.       Солист чувствовал, как пальцы начинают, будто неметь, сжимая руль так, словно в любой момент он может его выпустить.       Больные воспоминания, больная любовь... Но ведь ради этой любви он рискнул. Кто-то скажет: "Риск - не всегда благородное дело, бездумно рискуют только дураки", но Лёва пошёл на этот риск как раз вполне осознанно, при этом рассуждая и мысля здраво: он просто встретил того человека, который стал ему нужен, и с которым захотел быть. А то, что этот человек его лучший друг по жизни, по совместительству мужчина - да какая вообще разница?       Практически ничего уже не смущало, дорога вперёд была открыта, и Лёва, решительно свернув с намеченного пути, оказался где-то на окраине, в каких-то незнакомых дворах.       Гитарист заметно заволновался, заметив, что они едут вовсе не в сторону дома, но пока никак не реагировал на непонятные действия со стороны друга, а Лёва тем временем проехав ещё немного, вдруг остановился и заглушил мотор.       Они были одни в безлюдном месте, наедине, в машине.       Напряжение медленно, но верно нарастало с каждым мгновением, Шура ощущал его чуть ли не кожей, оно пробегало дрожью по телу, отдаваясь в нервных окончаниях, заставляя сердце сжиматься неизвестно от чего, а потом также по неизвестной причине биться чаще.       Гитаристу это было непонятно и даже забавно: что это с ним? Уж, не по той ли причине он так заволновался, что остался один на один в безлюдном незнакомом районе в машине с солистом?       Кареглазый тихо хмыкнул, усмехнувшись. Вот уж ерунда, но вот смотря как на это посмотреть: оказаться наедине, в месте, откуда не сбежать, вместе с непредсказуемым Лёвой, обладающим неординарной фантазией и способным на многое - стрёмно или... заманчиво? Что?! Вот уж нет!       Шура понял, что начинает терять, а вернее уже потерял контроль над ситуацией. Гитариста такой расклад совсем не устраивал. - Ну, и как это всё понимать? - рассмеялся он практически по-настоящему, если не считать дрогнувшего голоса с истерическими нотками. - Куда ты меня завёз, что за шутки?! - Шутки закончились, теперь всё будет серьёзно... милый, - добавив последнее слово мысленно, ответил Лёва почти спокойно, если не брать в расчёт непроизвольно сжимающиеся пальцы, с силой цепляющиеся за рукава одежды и выдававшие его неуверенность слегка заострившиеся в лёгком напряжении черты лица, обычно плавные.       Сдвинутые, нахмуренные брови, немного дрожащие губы, почти лихорадочный блеск в глазах - всё передавало такое же ответное напряжение, как и у гитариста, но оба старались его скрыть, чтобы никто из них ничего не заметил и не смог чего доброго неправильно расценить. - Я хочу с тобой, наконец, поговорить, - произнёс голубоглазый тихо, пока не делая никаких движений. - Дай мне шанс всё тебе объяснить, выслушай. - Я тебе уже кажется, сказал: я не буду с тобой разговаривать, выпусти меня! - вырвался крик у гитариста. - Это действительно не смешно! - Тихо. Я и не шучу, как ты не понимаешь, нам очень нужно поговорить, мне просто необходима возможность сказать тебе то, что я давно уже был должен, но грёбанные обстоятельства не давали, страх какой-то, не знаю, что ещё... немало всего, но в целом то, что того не стоило. Позволь мне всё объяснить, - глядя куда-то прямо перед собой, проговорил Лёва.       Он боялся сейчас взглянуть на Шуру, увидеть в его всепоглощающем взгляде усмешку, презрение или что-то ещё более страшное для себя. - Не надо мне ничего объяснять! Ты ещё ищешь повод для разговоров, для чего, зачем?       Тебе времени не хватает, так не трать его напрасно, это всё зря! - эмоциональности и горячности в длинноволосом гитаристе было хоть отбавляй, а упрямства ещё больше.       Лёва это знал превосходно: о том, каким разным, непостоянным и переменчивым может быть его давно больше, чем друг, как меняется его настроение, из весёлого, мягкого, нежного и игривого Шура может превращаться в равнодушного, надменного и очень холодного.       Как же в своё время Лёва намучился с этим переменчивым характером. Прежде чем дать шанс солисту на взаимность, что казалось, в принципе, невероятным, Шура его заставил помотаться за ним куда только вздумается, помучить безразличием, высокомерием. Словом "крутил-вертел", как хотел, и даже казалось, что длинноволосый просто позволяет себя любить, будто ему доставляет удовольствие намеренное манипулирование солистом. А голубоглазый терпеливо принимал всё, как должное, терпел подобный расклад вещей, был с Шурой исключительно откровенным и честным, позволяя оказывать на себя влияние, тем более что ему было почти нереально противиться.       Кареглазый гитарист впоследствии стал не только его другом и вдохновителем - практически личной музой, но и самым близким человеком.       Такая "игра" действительно стоила свеч, учитывая только то, какой источник поддержки и энергии оба обрели друг в друге. Уровень близости между ними достиг, в конце концов, того, что Шура стал позволять Лёве такие откровенные и глубоко личные вещи, за которые другие просто получили бы с ноги.       Кареглазый позволял Лёве прикасаться к своим волосам, свободно гладить их, а стоило музыкантам остаться наедине (для этого они использовали любой удобный повод), как длинноволосый, например, ложился или садился на кровать и разрешал Лёве не только помочь ему расслабиться мягким разминанием напряжённых уставших плеч и поглаживанием рук, но и сделать расслабляющий тонизирующий массаж, иногда переходящий в эротический - всё зависело от настроения и степени утомляемости. Руки у Лёвы были просто восхитительные: слегка грубоватые на ощупь, сильные, но до одурения ласковые.       "Это можно только тебе, Лёвчик... ТОЛЬКО тебе" - повторял тогда тихо Шура.       Гитарист, напрягшись всем телом, бросил быстрый взгляд на заветную дверцу автомобиля и резко потянулся к ней, чтобы немедленно распахнуть её и вырваться из своего "заточения", как Лёва сделал быстрый жест рукой, нажав лишь одну заветную кнопку, тем самым блокируя все двери в машине.       Теперь музыканты точно оказались наедине, вдвоём, в закрытом автомобиле, находившейся на каких-то задворках. - Эй, ты чего творишь?! Ты что?! - начал кричать гитарист и даже попробовал выбраться, что было силы дёргая дверцу машины, но почти сразу понял, что это бесполезно, а хозяин автомобиля действительно настроен всерьёз. - Да тише ты, не кричи так! - слегка прикрикнул на него солист, и Шура замолчал, будто смирившись со своим положением. - Не зря я это делаю! Всегда есть шанс всё исправить, судьба его предоставляет неоднократно, только надо уметь им воспользоваться, а на свете всё не просто так, и ты об этом тоже знаешь.       Лёва пробовал говорить ровно, без лишней, всё только портящей своей импульсивности, но у него это уже не слишком успешно выходило: мысли путались, глаза ярко лихорадочно сверкали, как два безумных огня - на лицо намечалась эмоциональная перегрузка. - И судьба также преподносит для нас выбор: выбрать самый лёгкий путь - остаться на месте, вернуться назад, не добившись желаемого или решить рискнуть, выбрав дорогу с трудностями и препятствиями, даже если придётся пойти против всех и взять, что хочешь здесь и сейчас, достичь того, чего желаешь, либо добиться того, кто нужен. - Ну, зачем ты это всё говоришь? - вдруг вскинув на музыканта свой взгляд, произнёс Шура, ощутив, как после последней фразы что-то сжалось внутри.       Лёва тут же повернул голову и их с Шурой взгляды пересеклись. В слабо мерцающем, как голубоглазому невзначай показалось, взгляде гитариста, он не увидел насмешки или презрения: в нём была поражённость, лёгкая растерянность, а в самой глубине кофейных глаз притаился вопрос: "Для чего ты всё это делаешь?"       В этом тёмном взгляде не было особенной отчуждённости, что даже на секунду порадовало солиста, но и не было некой лукавой искорки, которая обычно присутствовала, и всё же этот немигающий внимательный взгляд напоминал тот, каким Шура смотрел на Лёву при их первой встрече. Изучающий и невольно утягивающий в свою глубину, словно магнит, воздействию которого было нельзя сопротивляться.       И вот этот взгляд коснулся другого взгляда - светлого и глубокого, от которого, кажется, когда смотришь в него, сквозь тебя проходит лёгкий и довольно приятный ток. - Да потому что ты мне нужен! Нужен, как никто другой... - отчаянно выпалил Лёва, окончательно решив, что уже хуже не будет, если он, наконец, скажет гитаристу всё, как есть, прямо в лицо.       Тот замер от неожиданности, будто внезапно впав в ступор, и забыв, что всего минуту назад упорно протестовал, безропотно уничтожая все предлоги для разговора и не давая возможности приблизиться к нему.       Солист, обрадованный таким поворотом, тут же среагировал, ухватившись за шанс довести до конца уже начатое, как за последнюю попытку, дарующую надежду. - Знаешь, ты изменил мою жизнь... - прошептал Лёва, вновь отводя взгляд, чтобы не смотреть в чёрные глаза друга, заставляющие думать о чём угодно, только не об ответственном деле. - Я бросил то, что у меня было когда-то, оставив всё ради того, чтобы просто быть рядом, следовать за тобой.       Любой на моём месте, наверное, посчитал бы меня ненормальным, безумным авантюристом, рискующим собой, даже может быть жизнью ради призрачной мечты, а мне было на всё наплевать, лишь бы быть с тобой... Ты ведь и меня изменил: я на многие вещи стал смотреть иначе, благодаря тебе, стал лучше понимать других, выявлять среди них тех, кто действительно говорит искренно правду, и тех, кто лицемерно врёт, стараясь прикрыть свою двуличную натуру - ты намного лучше меня разбираешься в людях: так, как будто видишь их насквозь... Нет, конечно, признаюсь, я не изменился совсем уж целиком, но одно знаю точно - я буду стараться быть достойным тебя... достойным того, чтобы ты был со мной... Просто я сразу же понял, что ты- тот, кто мне нужен ...очень нужен... - Но...- хотел было вклиниться в несколько сумбурную, чрезвычайно взволнованную и волнующую речь солиста, Шура, но тот не дал ему ничего сказать, вдруг дотронувшись до его тонких, почему-то слабо вздрагивающих губ пальцем, от чего длинноволосый вздрогнул, резко вдохнув в лёгкие воздух, но при этом будто забыв сделать выдох, и широко распахнул без того свои большие глаза.       Лёва торжествующе усмехнулся этой реакции, внезапно изящно расстегнув несколько маленьких верхних пуговиц на своей рубашке, при этом делая вид, что ничего не происходит.       Показалось, что воздух, и без того заряженный от волнения и напряжения, стал горячее. - Ничего не говори, ладно? Ни слова, Шурик... прошу...- кажется, уж очень таинственно выдохнул солист, как-то томно и загадочно скрывая глаза за опущенными веками. Кареглазый невольно проследил краем глаза, как Лёва вроде совершенно ненавязчивым жестом провёл по своей немного открывшейся подтянутой груди кончиками пальцев, скользя ими чуть дальше - под ткань расстёгнутой рубашки.       "Вот паршивец! Ещё прямо здесь начал бы раздеваться!" - проворчал Шуре вдруг его разум. - "Но ведь такой сексуальный…"       "Ну да, а то",- с некоторой долей ехидства, игриво шепнуло коварное подсознание.-"Только спокойно...Спокойно!!"       Нахмурившись и с некоторым трудом отогнав от себя странные мысли, гитарист уставился в окно, делая равнодушное лицо, предварительно назвав себя парой "ласковых" слов за собственную слабость. - Да, я всегда хотел быть таким, как ты... Быть, как ты, делать так, как ты, как говорится: "быть на твоей волне". Ты из меня другого человека практически сделал... нет, серьёзно! Помнишь, как мы познакомились? Я же был просто никем, во многом сомневался, пасовал перед переменами. Скажешь, такое бывает? Ну, да, но только ты помог мне стать сильнее, намного увереннее в себе... И вообще... Знаешь, если бы не ты, я бы не стал бы тем, кем сейчас являюсь, неизвестно, кем бы вообще был... Мало того, именно ты помог мне остаться собой. Не было бы всего этого, что у нас есть: нашей группы, музыки, ничего ... Было бы совсем что-то другое, лучше, хуже... Не знаю... Просто другое, но не то...       В этот момент глаза гитариста неожиданно повлажнели, но он приподнял голову вверх, прикрыв ресницы, не дав навернувшимся вдруг слезам вырваться наружу и скатиться по щекам.       Музыканту показалось, что не стоит сейчас Лёве этого видеть. Шура будто забыл, что может быть рядом с ним любым: грустным, слабым, сомневающимся, и солист всё примет естественно, как должное. - Когда я в первый раз тебя увидел, то подумал, что ты очень красивый, и я непременно должен с тобой дружить. Ты был даже ещё более сногсшибательным, чем сейчас, и я видел, как все тобой восхищались, хотели с тобой общаться... Мне было больно, ведь я тоже этого очень хотел, а ты даже внимания на меня не обращал, и это казалось мне ужасным, но я решил, во что бы ни стало собраться с духом, расхрабриться, чтобы познакомиться. А мои стихи... Никто мне никогда не говорил, что они чего-то стоят, а ты меня поддержал, был первым, кому я вообще открылся. Это для меня было тогда так важно. Ты стал первым, кто поверил в меня... Мне казалось, что если я подойду к тебе, ты просто посмеёшься надо мной и уйдёшь, и тогда всему конец... да всё это уже не имеет значения... ведь сейчас ты со мной... Ты меня многому научил и всегда был рядом, когда это было очень важно и просто необходимо. Ты всегда мне помогал и не раз спасал меня - спасал в первую очередь, от моей же глупости и ошибок, помогал исправлять их, решать мои проблемы, как будто они касались лично тебя. Ты всегда был рядом, и я мог в любое время к тебе обратиться, зная, что ты обязательно поможешь. Когда ты улетел в Австралию, я думал, что подохну от одиночества и тоски, и ничего не помогло мне тебя забыть, вытравить чувства к тебе, избавиться от них. Воспоминания о тебе помогли мне не умереть от передозировки или позорным образом не спиться... Я понял, что не могу без тебя, пусть кому-то кажется, что это связь противоречит здравому смыслу - мне наплевать.       Голос Лёвы периодически вздрагивал, руки мелко тряслись, но он не обращал на это никакого внимания, продолжая говорить, будто на пределе: - А сейчас мы не виделись с тобой месяц! Целый грёбанный месяц! У меня было настолько паршиво на душе, будто я снова вернулся в прошлое. Помнишь, как на одном концерте на электрогитары попала вода... Как же я тогда испугался за тебя, хорошо, что все живы остались. Ты тогда снова меня спас... А припоминаешь наше с тобой путешествие, когда мы по реке сплавлялись? Ужасный, конечно, случай, но у меня лично воспоминания остались на всю жизнь...       Шура помнил то их совместное путешествие. Помнил, когда они гребли по очереди, и у него с непривычки начали уставать руки, а солист, несмотря на все протесты, молча отнял у него вёсла, практически заставив немного отдохнуть, а потом внезапно их лодка вдруг резко накренилась и перевернулась. Шуру до сих пор передёргивает от того ужаса, что он испытал, оказавшись в ледяной воде, но Лёва бросился за ним следом...       Оба сильно испугались, но всё закончилось благополучно. - ...Я не смог бы иначе... - словно вынырнув из резко поглотивших его раздумий, тихо и немного хрипло произнёс Лёва, придвинувшись с этими словами к Шуре ближе. - Я не смог бы тебя потерять, это было бы моей самой большой ошибкой... Ты всегда старался спасти меня от них. Не дай мне совершить ещё одну: отпустить, потерять тебя снова...       Голубоглазый умолк, ожидая ответа Шуры, но тот по-прежнему странно молчал, лишь периодически как-то глухо и тяжело вздыхая. Эти вздохи даже больше напоминали всхлипывания.       Лёва тут же насторожился. - Шурик?..       Собственный голос показался солисту чужим, незнакомым. Голубоглазый попытался заглянуть гитаристу в глаза, но тот спрятал лицо в ладонях, отвернувшись к окну. - Шура, скажи что-нибудь, ответь мне! - отчаянно воскликнул солист, уже абсолютно не думая ни о чём. Лёве было наплевать, что возможно он выглядит сейчас в глазах длинноволосого жалким и каким-то растерзанным, наплевать на чувство, что он кругом перед ним виноват и отчаянно цепляется за попытку хоть как оправдаться в глазах гитариста.       Шура подёрнул плечами от этого болезненного вскрика, сорвавшегося с губ солиста. Как бы там ни было, тот по-прежнему оставался его другом, и гитарист уже начал винить себя, что причиняет Лёве боль своим же упрямством.       С одной стороны гитарист понимал, что давно готов беспечно улыбнуться и сказать, что всё в порядке, как будто не было месяца напряжения, не прошеных слёз, скрываемых от всех, вызванных переполняющей досадой и горечью на душе.       Слова друга затронули самые чувственные струны впечатлительной и чистой души Шуры. С другой же стороны он всё ещё по-прежнему сомневался, стоит ли ему сменить для Лёвы "гнев на милость", ведь тогда придётся на что-то решиться, хотя гитарист понимал, что в любом случае принимать решение всё равно придётся.       Им обоим придётся решать, как им жить дальше, что с ними будет и от принятия этого решения не уйти.       Кареглазый чувствовал, что стена холодной отчуждённости, которую он сам выстроил вокруг себя, больно ранит чувства солиста, но какое-то внутреннее сопротивление не давало пойти на уступки. - Что ты хочешь от меня услышать? - судорожно выдал из себя музыкант. - Я всё понимаю, ты хочешь быть счастливым. У тебя семья и ребёнок. Я не вправе препятствовать строить тебе твоё счастье... я не должен мешать... Тогда по телефону ты сказал, что твоя девушка... В общем, что у тебя будет сын, ты об этом всегда мечтал.       Слова давались с сопротивлением и большим трудом, гитарист хотел ещё что-то добавить, но Лёва вдруг резко оборвал его на полмысли: - Я всё понял! Так вот почему ты на меня злишься? Я так, правда, сказал? Прости! Что только не ляпнешь в порыве, это лишь устойчивое выражение. Я был тогда в эйфории, ну да, у меня маленький мальчик, чему я рад, конечно, но этот ребёнок никак не повлияет на то, что происходит между нами. Никогда. С той девушкой у нас семьи в настоящем, полном понимании этого слова, не было, и нет, всё только из-за детей. И в том числе весь этот переполох со свадьбой тоже, каждодневный спектакль, который мы сами вынуждены разыгрывать, чтобы нас не поймали, ни в чём не заподозрили, слышишь?! А эту девицу я не люблю... Не люблю! Дети и любовь - это разные вещи. Послушай, мы ведь живём в воспоминаниях наших собственных детей. Получается, что если их нет, то нас тоже потом не будет нигде, а так хоть какой-то будет маленький кусочек, частица жизни, души. Это продолжение себя после смерти, чтобы, когда нас не станет, осталась память о том, что мы были...       Кареглазый молчал, слегка потрясённый настолько глубокими познаниями Лёвы о жизни. Где он такое узнал?! - Шура, посмотри... Посмотри на меня, - тихо попросил неожиданно голубоглазый.       На данную просьбу длинноволосый никак не отреагировал, продолжая неподвижно смотреть куда-то в сторону. В этот момент неожиданно для себя Лёва почувствовать, что готов завыть от безнадежности своего положения. - Ну, Шурик!       Лёва внезапно вдруг перехватил тонкие руки гитариста, от чего тот дёрнулся, задрожав, кажется, всем своим существом, и голубоглазого пробила такая же точно неясная дрожь во всём теле.       Гитарист медленно повернул к Лёве голову, опустив свои длинные-длинные ресницы, склонив её в бок, и вдруг замер, сжав руки солиста и перестав сопротивляться. - Чёрт возьми... Шурик, что же ты со мной делаешь?! Ты же сам не веришь в то, что говоришь! Шура...- повторял Лёва, смотря на длинноволосого гитариста с печалью и одновременно нежно. - Да посмотри же ты на меня!       С этими словами Лёва попытался повернуть друга к себе, взяв одной рукой его за подбородок. - Я люблю тебя...       Шура тут же резко вздрогнул, словно услышал эту фразу в свой адрес впервые. Хотя, в тот момент так и казалось. Ему давно не говорили этих слов, не называли ласково или не звали так много раз по имени, как Лёва сейчас.       Немного офигев от неожиданности, гитарист поднял на солиста глаза, и тот вдруг увидел в них... слёзы. - Что с тобой?       Растерянность накрывала Лёву с головой, но он только вдохнул в лёгкие побольше воздуха, по-прежнему не отпуская друга, когда тот сам ненавязчиво освободил свои пальцы из захвата рук солиста. - Это не то, о чём ты думаешь. Чушь, просто глаза слезятся, - пробормотал Шурик, словно говоря это самому себе. - Я же из-за тебя толком не спал. - Глаза, говоришь, слезятся? - усмехнулся на данное заявление голубоглазый, заметив скрываемое смущение друга. - Ну-ну. - Что ты только что сказал?- фраза сама собой будто сорвалась с языка. - Правду, - ответил Лёва, - а знаешь, меня просто до крайности раздражают все, кто говорит по поводу нас: это неправильно, так не должно быть и прочее... и мне тогда хочется спросить у этих "правильных": а как тогда нужно? Разве чувства - это преступление, грех ?! А если я люблю, что тогда? Нельзя запретить чувствовать... Можно пытаться запрещать выражать чувства, заставить их скрывать, как только можно, но заставить не испытывать любовь - нельзя. Но...       Лёва медлил, словно борясь с самим собой, был не в силах произнести следующую фразу, но всё же решился: - Если всё не так и всё изменилось, ты мне больше не веришь и тебе наплевать, то я тебя не держу. Ты свободен. Уходи... Давай, иди! Ты же хочешь.       С этими словами Лёва одним движением разблокировал двери, открыв машину.       У Шуры, словно всё оборвалось внутри, неужели это правда, и Лёва, не выдержав, сдался, отступил?!       Давящая боль вдруг проникла в сердце. Почему... Почему всё так?! Отчего же настолько трудно сделать решающий шаг? Очень важный шаг, чтобы всё изменить. Это до безобразия просто и до умопомрачения тяжело одновременно, но этот шаг сделать нужно. Лёгким толчком, Лёва, явно с сожалением, кусая губы и отводя от гитариста глаза, открыл перед ним двери машины.       Тонкая ладонь Шуры неуверенно легла на дверцу автомобиля, осталось только открыть её и сделать шаг вперёд.       "Если сейчас уйдёшь, потеряешь шанс всё вернуть, потеряешь его!" - вскричало сердце, мечась в истерике, просто таки в каком-то паническом страхе.       "Дежавю! Это было дежавю, предупреждение, чтобы я не торопился" - судорожно подумал кареглазый, а в следующее мгновение в голове музыканта совершенно отчётливо прозвучала фраза, произнесённая недавно Лёвой: "Ты всегда спасал меня от моих же ошибок... не дай мне совершить ещё одну: отпустить, потерять тебя снова..."       Если Шура сделает сейчас этот решающий шаг, он больше никогда не увидит Лёву... его Лёву, всё кончится...       В горле противно запершило, а в глазах защипало. Как это всё-таки сложно - делать решающий, очень важный шаг, который может всё изменить. Но... может быть не стоит делать его, а нужно лучше оглянуться назад, чтобы понять, что можешь потерять в случае неверного шага, потерять то, что есть - самое дорогое?       Лёва не говорил ни слова, даже больше не пытался препятствовать его уходу. Шура толкнул рукой от чего-то неподдающуюся дверь, и в салон автомобиля вдруг ворвался мощный поток ветра, ударив по лицу, музыкант заслонился от него рукой, а в голове неожиданно пронеслось: "Дурак, что ты делаешь?! Нет!" Длинноволосый внезапно резко замер на полпути, разворачиваясь. - Лёвчик...- слабо прошептал он - голос Шуры будто сел, а в следующее мгновение гитарист рванулся вперёд, и, кинувшись на Лёву, резко впился поцелуем ему в губы.       Мир полетел в тартарары. Всё вокруг, будто резко растаяло в туманной дымке, и вовсе испарилось, исчезнув. Мира словно больше не существовало и остались только они - двое сильно, бесконечно любящих друг друга человека, два пылающих, безумных сердца, сошедших с ума от любви, стремящихся, летящих друг к другу, преодолевая все невзгоды.       В первые секунды Лёва даже не закрыл от неожиданности глаза, нереально опешив от случившегося и не шевелясь, просто где-то на краю сознания несколько смутно понимал, что происходит, а потом, наконец, придя в себя, сам притянул Шуру ближе, плотнее прижал длинноволосого к себе, не разрывая невероятный поцелуй, углубил его. Они оторвались друг от друга, резко выдохнув и глядя прямо в глаза. - Ну ты даёшь... - Лёва часто дышал, смотря в ещё больше потемневшие, казавшиеся абсолютно чёрными, глаза гитариста. Создалось такое впечатление, что они только что занимались сумасшедшим бурным сексом прямо в машине, и теперь едва приходят в себя от безумного оргазма, разом накрывшего обоих.       От данной мысли, кажется, посетившей обоих практически одновременно, оба вспыхнули, покраснев, и Шура попробовал было отстраниться, но солист не дал ему этого сделать, обнимая длинноволосого невероятно ласково, как только мог.       С сердца вдруг свалился груз, давивший на него тяжестью проблем, горечи, обид и страха. - Я так по тебе скучал, мне было так плохо, - тихо-тихо прошептал гитарист, прижавшись к плечу Лёвы, склонив голову так, что длинные волосы музыканта легли по всей длине. - Ну, всё-всё, Шурик, ну ладно тебе, - улыбаясь, также негромко ответил ему Лёва, мягко, очень нежно погладив длинные пряди. - Шурик, родной мой... - переполняемый какой-то бескрайней нежностью шепнул солист, легко водя кончиками пальцев по светлым волосам кареглазого. - Знаешь, ты так прав насчёт этих, типа, "правильных"... Очень жизненно и грустно. Действительно, а как? Откуда берётся такое презрение к тем, кто хоть немного не похож на других? - печально вздохнул Шура, серьёзно заглянув Лёве в глаза. - Не думай об этом, прекрати, - требовательно и между тем мягко попросил голубоглазый, прижимая к себе невольно трепещущее от этих объятий тело друга. - Всё перемелется. Жизнь продолжается, мне не важно, что будет потом, если ты будешь со мной. Потом осторожно добавил: - Простишь меня? - Ну, - в глазах Шуры блеснула хитринка,- если за то, что ты повёл себя просто, как настоящий дурик, решив заманить меня сюда таким оригинальным способом, как эта дурацкая смс-то я уже совсем не сержусь.       "Ну да-ну да" - хмыкнул про себя Лёва, припомнив, как опасно сверкали глаза гитариста, стоило ему лишь перед ним появиться. - То, что ты балбес, я знаю, - Шура решил ещё чуть- чуть "поиздеваться" над сконфузившимся голубоглазым, - но это ерунда, ты мне с самого начала таким понравился, - немного понизил голос длинноволосый, лукаво улыбаясь. - Я же за тебя переживал всё-таки, но если бы не эта смс... - Давай, Шурик... ругай меня, сколько угодно, а хочешь - накажи - ловко принял правила игры Лёва, видя, как озорные чертенята устроили в смеющихся сейчас глазах гитариста какой-то совершенно невообразимый танец.- Я же вижу, что ты специально претворяешься эдаким недотрогой, а сам между тем меня хочешь...       Шуру просто передёрнуло от подобной провокации - нет, каков нахал! Но даже не столько эта отчаянность и будто пылающая дерзость, сколько провоцирующий, дразнящий, интимный тон, бархатистый, заставляющий дрожать всё внутри, голос были своеобразным толчком к тому, чтобы гитарист перевёл сбившееся вдруг дыхание, чуть прикусив нижнюю губу. - Пошляк, - усмехнулся он, как можно более увереннее, но вместе с этим с каким-то интересом взглянул на солиста, увидев, как сверкают страстным огнём его глаза. - Да ничего подобного!       Не обращая никакого внимания на эти слова, Лёва лишь лукаво улыбнулся, стремительно придвинулся почти вплотную, откровенно, с нескрываемыми похотливым искорками и восхищением вместе, глядя на гитариста, словно раздевая его глазами, будто невзначай коснулся ладонью его ноги, от чего у Шуры по всему телу пробежал электрический разряд, а затем лёгкая дрожь.       Отступать было некуда, внутри всё дрожало от одного только вида решительно настроенного, соблазнительно улыбающегося солиста, находящегося сейчас до безумия близко.       Шура невольно зарделся, словно был на первом своём свидании с любимым человеком, причём к тому же и довольно симпатичным.       Дурацкие ощущения, но то, что чувствовал музыкант, иначе назвать было нельзя. Хотя в данный момент было наплевать решительно на всё, кроме вожделеющего Лёвы. Он внезапно прикусил губами мочку уха Шуры, щекоча его шею своим горячим дыханием, от чего кареглазый чуть провёл кончиком языка по своим вмиг пересохшим губам, почти не дыша, и наконец, не выдержав, забрался рукой под одежду Лёвы.       Тот будто нарочно выбрал для такого подходящего случая стиль милитари - куртка цвета хаки и красная, дерзкая и яркая рубашка. Это агрессивный стиль, но для экспрессивного Лёвы он очень подходил и как будто был создан для того, чтобы возбуждать.       Нащупав несколько мелких пуговиц на рубашке солиста, Шура медленно принялся расстёгивать их, а потом ласково погладил оголившуюся подтянутую грудь, постепенно переходя на плечи и шею.       Млея от этой нежности, Лёва на мгновение прикрыл глаза, затем уверенно перехватил руку партнёра, слегка сжав её и наклонившись, поцеловал тонкие пальцы. - Шурик… - чуть хрипловатый голос, не то от лёгкого волнения, не то от нахлынувшего возбуждения, разливающий жар в груди, коснулся слуха гитариста, и тут же чуточку грубоватые губы замерли, задержавшись на чувствительной кожи за ухом.       Солист вдруг опустился немного ниже, намеренно задев кончиками своих губ шею напарника и потом уже нежно поцеловал мягкую кожу. - Ты чего? - приподнял голову Шура, однако голубоглазый только лишь обворожительно улыбнулся и неожиданно приник к губам гитариста.       Тот больше не пробовал продолжать играть в "настойчивого соблазнителя и упрямого недотрогу", и поддался мягкому и одновременно требовательному напору друга, ответив на поцелуй. - Какой же ты соблазнительный, горячий, - шепнул Лёва, едва оторвавшись от соблазнительных губ длинноволосого гитариста.       Как же ему хотелось вновь прикоснуться к этим диким, сладким губам, непокорным и обжигающим, нежным и дурманящим - губам, которые однажды уже покорили его...       Лёва настойчиво, но мягко потянул гитариста к себе, заставляя Шуру сесть к нему на колени. Проведя кончиками пальцев по его колену, он медленно поднялся выше, коснувшись внутренней стороны бедра и ощутил, как всё сладко сжалось где-то внизу живота, отдаваясь теплом по всему телу.       Пальцы скользнули к ширинке на джинсах музыканта, проведя по ней, от чего Шура замер, будто готовясь к продолжению.       Рука Левы, будто сама собой переместилась к паху партнёра, слегка сжав его. Даже сквозь плотную джинсовую ткань стала проглядываться наметившаяся восставшая плоть.       Осторожно опустив ладонь на возбуждённое достоинство партнёра, солист принялся поглаживать и массировать его член, поначалу мягко, постепенно ускоряясь и вскоре начал двигать рукой резче.       Слегка помутневшие от возбуждения и ощущений глаза Шуры, свидетельствовавшие об откровенном удовольствии, подстегнули Лёву ускориться и перейти к более активным ласкам.       Гитарист постанывал, периодически покусывая губы, чем заводил солиста сильнее. Аромат страсти, перемешавшийся с нежностью одновременно, сводил обоих музыкантов с ума...       Вот, сделав ещё несколько движений, Лёва несильно сжал руку, и Шура, задрожав, судорожно выдохнул и почувствовал, как кончил: всё внутри будто затопила тёплая волна, оставляющая ощущение истомы и какой-то приятной опустошённости. А тем временем, голубоглазый самостоятельно довёл себя до разрядки и тоже погрузился в расслабленность, тем не менее, по-прежнему не отпуская руку друга, положив пальцы своей свободной руки поверх пальцев гитариста. - Это было круто... - облизнув губы, тихо выдохнул Лёва. - Ну что, ты до сих пор ещё не хочешь поговорить?- с лёгким коварством, лукаво прищурился он. - Я даже не против повторить, - голубоглазый погладил кончиками пальцев шею гитариста. - Какая похотливость ...- усмехнулся Шура, - я даже не подозревал... Хотя...       Его глаза вдруг вновь зажглись огнём, являющимся доказательством того, что у длинноволосого родился некий план. - Но ведь я таким же тебе нравлюсь? - соблазнительно протянул Лёва, коснувшись кончиком пальца губ кареглазого. - Лёвочка... Балбес ты мой, - нежно ответил ему Шурик и, улыбнувшись, откинулся на спинку сидения. - Едем. - Куда? - обратил на него свои ясные, с лёгкой чертовщинкой, глаза Лёва. - А ты сам догадайся, - продолжал хитро-хитро улыбаться длинноволосый.       Голубоглазый тут же почувствовал, как у него от осознания данного намёка и этой улыбки по телу пробежали наэлектризованные волны. - Едем ко мне, - сказал музыкант. - Я тебе докажу, что всё, что я тебе говорил - не простые слова и мне нужен именно ты. - Многообещающе, - просто ответил ему гитарист, не поднимая голову от спинки удобного сидения и выглядя, будто сосредоточенным, но Лёва прекрасно видел, как он улыбается, и лишь от этого у темноволосого всё пело внутри, а сердце билось быстрее.       Они постепенно начали готовиться к продолжению вечера уже в пути на квартиру солиста: никак не могли сдержаться и горячо, как-то даже судорожно, отчаянно, но безуспешно борясь с собственными желаниями, целовались в губы, при этом оба всё же сохраняли самоконтроль, хоть это и давалось очень непросто. Обоих переполняли перехлестывающие эмоции, вырывающиеся наружу.       Оно и было понятно: всё-таки музыканты не виделись довольно таки долго, хотелось наплевать на любые приличия и рамки, но стоило ещё совсем капельку потерпеть, и вот тогда все усилия будут вознаграждены.       Дождь, как ни странно сначала внезапно резко поредел, а потом и совсем закончился, оставив после себя бодрящую свежесть. На небе даже появилось такое долгожданное и желанное солнце. Обстоятельства словно менялись прямо на глазах и даже природа наконец сменила гнев на милость, решив успокоиться, и подарить немного ясной и относительно сухой погоды. По крайней мере, на настоящий момент. Это было крайне удивительно.       Музыкантам же чрезвычайно сильно хотелось сейчас оказаться в уютной квартире, чтобы согреться, но ещё больше им хотелось нечто другого. Оба понимали это с поразительной ясностью.       Лёва в своём воображении уже успел несколько раз вступить, в самый что ни на есть, близкий контакт с кареглазым гитаристом, а дальше... Они с Шурой вытворяли такое, от чего бы любой покраснел.       Пока музыканты добрались до дома темноволосого, в воображении солиста сменилось несколько разнообразных картин: одна соблазнительнее другой.       Сначала Лёве виделся Шурик в невероятно элегантном классическом белом костюме, с красиво уложенными волосами, даже слегка подведёнными косметическим карандашом глазами - совсем капельку, и от этого они выглядели ещё выразительнее.       Это был Бог, вернее Ангел, его земной Ангел - непорочный, чистый и такой сильный.       Они танцевали какой-то до дрожи красивый танец, танцевали так медленно, что казалось, что и время кругом замерло вместе с ними.       Шура склонил голову Лёве на плечо, а ему было настолько хорошо и боязно разрушить эту идиллию, что даже дышать стало тяжело, сердце застучало в висках, как ненормальное.       В какой-то момент Лёва осторожно, будто боясь, что гитарист исчезнет, медленно приблизился к его губам и поцеловал их, нежно проведя по ним кончиком языка.       На этом видение обрывалось, и возникало другое: оба в безумно утончённых, чёрных костюмах.       Шура немного небрежно накинул кожаную куртку на плечи, поправляя слегка растрепавшиеся волосы, вытащил сигарету, и хотел было уже закурить, но внезапно о чём- то призадумался и даже не заметил, как Лёва внимательно за ним наблюдает.       Вокалист подошёл довольно близко, настолько, что коснулся дыханием шеи друга, от чего тот слабо вздрогнул, замерев, а Лёва же, не мешкая, провёл ладонями по его плечам, бережно снимая с Шуры его кожаную куртку, при этом ощущая под пальцами приятную прохладу.       Музыкант наклонился к шее гитариста, впившись в неё дразнящим поцелуем, тут же слегка прикусывая нежную кожу, на что длинноволосый сдавленно зашипел, запустив пальцы своей руки в каштановые волосы Лёвы.       Лёва очнулся, вынырнув из собственных мечтаний, посмотрев слегка затуманенным взглядом на предмет своих желаний и чувствуя, как внутри поднимается буря, немного трясущимися руками открыл, наконец, входную дверь и практически затащил Шуру в квартиру. В прихожей был приглушённый хрупкий свет, от чего глаза гитариста, казалось, излучали свечение и выглядели ещё больше и темнее, чем всегда. Они будто поглощали в себя любой свет и вбирали сумрак, словно нежная, бархатная ночь отдала им всю свою красоту.       Лёва уже видел, как вздрагивает тонкая жилка на шее гитариста, чувствовал его участившееся в предвкушении дыхание и, понимая, что не в силах больше владеть собой, порывисто притянул Шуру к себе и жадно впился поцелуем в его губы.       Длинноволосый ни на секунду не растерялся, горячо, страстно и даже как-то капельку агрессивно ответил партнёру на этот порыв, стараясь перехватить у него инициативу, но солист упорно не желал уступать, прикусывая тонкие, кажущиеся слегка солоноватыми на вкус, как морская волна, губы гитариста и тут же зализывая их.       Так, неистово целуясь, музыканты, не отпуская друг друга, буквально ввалились в гостиную Лёвы, где у солиста находился большой, широкий и весьма удобный на вид стол.       Это был взрыв на пределе, мира не было, осталась внутренняя безумная жажда, которую оба хотели утолить немедленно и лучше всего - друг в друге. Всё, как они уже давно хотели.       Друзья немного промокли и как раз сейчас собирались согреться, только несколько другим, ещё более эффективным методом.       Прижав Шуру к столу, Лёва продолжил целовать его губы, проникая в рот гитариста своим проворным языком и проводя кончиком по нёбу.       Шура весь вздрагивал от невероятно приятных ощущений: темноволосый целовался просто невероятно круто.       Гитарист весь, казалось, растворился в этих непередаваемых эмоциях, когда ощутил, как Лёва забрался рукой под его стильную кожаную куртку и принялся поглаживать грудь, задевая шею и ведя ладонью всё ниже, а затем немного проник своими тонкими пальцами за пояс джинсов. Истома внезапно пронизала всё тело, отдаваясь приятным теплом где-то в районе паха, и Шура сосредоточился на этом чувстве, чуть прикрыв на мгновение глаза, запоминая его, а тем временем солист, не раздумывая, снял с друга ненужную куртку и, откидывая её куда-то в сторону, несильно толкнул его назад, а Шура, тут же среагировав, легко взобрался на стол, сев на край, сразу же расстёгивая и стаскивая с Лёвы его мешающую ветровку.       Голубоглазый дразня, возбуждая, провёл по груди гитариста, спустившись к его животу, скользнул ниже и задел ладонью пах, от чего кареглазый тихо выдохнул.       Перед Лёвой открылась, пожалуй, поистине превосходная картина: гибкий Шура в чёрных джинсах и чёрной, хорошо облегающей, обтягивающей водолазке, подчёркивающей его стройную фигуру, сидящий прямо на столе, немного откинувший назад голову.       Его притягивающее взгляд тело трепетало, вздрагивая, как тонкая натянутая струна, маня прикоснуться.       Лёва даже на несколько мгновений вдруг замер, залюбовавшись своим прекрасным другом и любовником по совместительству. - Лёвчик, ты уверен? - обволакивающий баритон вывел музыканта из внезапного лёгкого оцепенения, - мы будет делать это прямо здесь…? - Как никогда... - таким же немного хрипловатым голосом прошептал Лёва, склоняясь к длинноволосому, - прямо здесь... и прямо сейчас...       Он наклонился к нему, притянув Шуру к себе ещё ближе за талию, несильно стискивая его в объятиях, и задрав к верху водолазку гитариста, стащил её с него через голову.       Помогая Лёве быстрее избавить его от мешающей и прилипающей к телу ткани, Шура принялся порывисто расстёгивать пуговицы на яркой провокационной рубашке солиста, которую кареглазый давно уже жаждал снять, когда голубоглазый как- то совершенно демонически улыбнулся, перехватив руки партнёра и немного откинувшись назад, принялся раздеваться сам, прямо на его глазах.       Несмотря на то, что это было, не так уж легко, голубоглазый словно нарочно медленно-медленно расстёгивал пуговицы одну за другой, следя за реакцией наблюдающего за ним, слегка ошеломлённого гитариста.       Расстегнув все пуговицы на рубашке, и оголив свою подтянутую грудь, Лёва немного запрокинул голову, проведя ладонью по своей шее сверху вниз, спустившись к груди, пару раз провёл по ней круговыми плавными движениями и поднялся обратно к верху.       Шура, словно завороженный, следил за этими действиями друга, немного офигевая, и чувствуя, как заводится от одного только вида до безумия сексуального Лёвы, ласкающего себя.       А хитрому голубоглазому этого только было и нужно. Взяв руку кареглазого, он провёл кончиками его пальцев по своей груди, как бы не нарочно задев соски и чуть выгнувшись в спине, томно вздохнул, закусив губу, посмотрел гитаристу прямо в глаза. Одним движением Лёва сбросил с плеч рубашку, прижавшись своей обнажённой кожей к коже длинноволосого, а затем быстро припал к губам напарника.       Покусывая чувственные губы Шуры, Лёва перешёл поцелуями на его шею, оставляя характерные отметины на тонкой нежной коже, от чего гитарист тихо постанывал, откидывая назад голову и подставляясь под ласки, чем лишь сильнее раззадорил солиста.       Он провёл языком по его шее, сорвав тихий стон с покусанных губ, чувствуя приятный и какой-то терпкий привкус кожи, ощущая будоражащий естественный запах знакомого тела, смешавшийся с изысканным ароматом парфюма, такого же утончённого, как и его обладатель. - Шурик… - шепнул нежно, тихо, на грани слышимости, Лёва. - Ты- мой... Мне больше не нужен никто так, как ты... Я хочу тебя. - Посмотрим, - запустив свои длинные пальцы в тёмные волосы Лёвы, кареглазый слегка сжал их, перебирая, поглаживая, - если только ты сам потом отдашься мне.       Как же голубоглазого возбуждал этот соблазняющий, совершенно непередаваемый, сумасшедший взгляд, с которым Шура шептал это, дразня его с лёгкой притворной издёвкой. С одной стороны, будто бы покорно сдаваясь Лёве, а с другой, продолжая играть с ним и даже в его руках оставаясь гордым, непокорным и совсем не таким простым и доступным, каким мог показаться. - Посмотрим-посмотрим, - с некоторой развязностью ответил ему Лёва, сделав вид, что он настолько быстро согласился на поставленные Шурой "условия". - Если у тебя силы останутся. Ты ещё будешь просить меня продолжить. - Маленький паршивец! - рассмеялся гитарист, и этот игривый смех отозвался в сердце Лёвы вспыхнувшей искрой и прокатился по телу наэлектризованной жаркой волной. - Вот за что я тебя обожаю, так это за твою уверенность. Тебе не кажется, что ты слишком самоуверен? - Нет, - игривая улыбка солиста стала ещё увереннее, и он прикусил кожу под ключицей Шуры, заставив его задрожать всем телом, и лукаво усмехнулся. - Ты знаешь, я всегда добиваюсь того, чего хочу... или кого хочу...       С этой фразой, Лёва провёл языком по тонкой жилке на шее кареглазого, заставив того негромко вскрикнуть, и победно улыбнулся: он ведь знает все чувствительные места этого длинноволосого соблазнителя!       Вокалист спустился поцелуями ниже по вздрагивающей от сбившегося дыхания груди гитариста и провёл языком по его напряжённым соскам, посасывая один и неспешно переходя к другому. - Лёвочка… - выдохнул Шура, скользнув рукой вниз к его талии и ниже, а в следующее мгновение солист почувствовал, как тонкие пальцы напарника коснулись весьма характерного бугорка, наметившегося в его джинсах.       Издав тихий полукрик-полустон, Лёва несильно толкнул гитариста, уложив Шуру на стол и нависая сверху.       Поцеловав живот напарника, голубоглазый скользнул влажным языком в впадинку его пупка и рывком стащил с Шуры джинсы вместе с нижним бельём.       Довольно крупный член уже стоял, требуя внимания и, проворно проведя по внутренней стороне бедра Шуры, темноволосый ловко коснулся влажной головки языком, слизнув выделяющуюся смазку. Наградой стал томный стон партнёра, невероятно воодушевивший голубоглазого музыканта.       Взяв в руку горячую возбуждённую плоть, Лёва медленно провёл ладонью вдоль ствола, а затем обхватил член губами, пососал и, выпустив его изо рта, снова провёл по всей длине языком, обводя каждую выступающую тонкую венку и временами облизывая головку.       Шура давно забыл, как дышать, он едва не метался по столу, с его губ то и дело срывались полные удовольствия стоны. Было наплевать, что он практически поспорил с Лёвой, что ни о чём не станет его просить, но как же хотелось, чтобы тот действовал дальше.       Слегка помутнённые от возбуждения, ярко поблескивающие глаза, влажные губы друга, томившие его, были, пожалуй, лучшими аргументами, но, чёрт возьми, Шура не собирался так просто сдаваться. Размеренные движения языком и губами со стороны солиста участились и, когда кареглазый внезапно понял, что его член неожиданно особенно глубоко вошёл в рот партнёра, толкнувшись куда-то ему в горло, а потом выскользнул из этого горячего плена, тёплое семя вырвалось наружу.       Кареглазый несколько смутно понимал, что происходит, было крайне приятно. Лёва облизнул губы, стирая белёсые капли спермы гитариста и раздвинул ноги Шуры, внезапно помедлив.       Поймав затуманенный, немного недоумевающий взгляд партнёра, он лишь мягко улыбнулся и, вдруг быстро открыв небольшой боковой ящик стола, вынул оттуда маленький тюбик, показав содержимое. - Я не хочу причинить тебе боль, - прошептал Лёва над ухом друга, вызвав лёгкую волну мурашек по телу.       Солист был в какой-то степени прав, хотя они были вместе, даже не раз были близки, всё-таки прошло какое-то время, чтобы немного отвыкнуть.       Шура хотел было что-то сказать, но не успел, ощутив, как скользкий палец вошёл в него.       Длинноволосый вдохнул в себя воздух мощным глубоким глотком и прикрыл глаза. - Не сдерживай себя, - услышал он тихий голос Лёвы и не успел даже ничего понять, когда в анальном проходе оказался второй палец. - Кричи!       В этот момент голубоглазый нащупал в теле друга чувствительную точку, надавив на неё, и низкий пронзительный крик вырвался из глубины горла Шуры, уносясь куда-то далеко.       Лёва добавил третий палец, раздвигая их на манер ножниц, ощупывая мягкие горячие стеночки анального прохода партнёра, чувствуя, как внутри тела гитариста восхитительно влажно и горячо.       Шура елозил по столу, пытаясь развести ноги, как только возможно, шире.       Музыкант чувствовал на себе восхищённый взгляд друга и от этого почему-то краснел, словно это было впервые, хотя, действительно, им обоим казалось, что они познают всё заново и от этого ощущения только приятнее.       Ощутив, как его собственная плоть болезненно изнывает в тесных джинсах, что уже невозможно сдерживаться, Лёва спустил молнию, вынув наружу член, быстро размазал по нему смазку и, немного приподняв лежащего Шуру за ягодицы, вошёл в его жаркую глубину наполовину. - Лёвочка... - хрипло застонал гитарист, - пожалуйста! - Что-что? - поинтересовался Лёва и даже торжествующе ухмыльнулся, - что ты сказал? Я не слышал? - Чёрт! Ну, Лёвчик! - практически задыхаясь, проговорил Шура, двинув бёдрами навстречу. - Давай глубже, быстрее! - Ну вот ты и сказал, что действительно думаешь, - победно улыбнувшись, прошептал голубоглазый. - Любимый...       С этими словами Лёва погрузился в горячее, словно обжигающее, тело партнёра полностью, во всю длину.       Жаркие стоны наполнили помещение. Больше никто не сдерживал себя и ничего не стеснялся.       Начав двигаться размеренно, теперь потерявший над собой контроль, Лёва остервенело, врывался в тело, громко, практически в голос стонущего гитариста, сам периодически вскрикивая от частых глубоких толчков внутри.       Казалось, что от частого дыхания воздух вокруг накалился и вот-вот взорвётся на миллион огненных искр.       Волосы липли ко лбу, звенело в ушах, какое-то сумасшедшее наслаждение пронизывали всё внутри: каждую клеточку тела, каждый уголок души - от первого, до последнего уголка.       Чувствуя близкий оргазм, Лёва схватил Шуру за руку, переплетя их пальцы, и вот, кареглазый ощутил внутри сладкий спазм, по телу прошла крупная дрожь, и музыкант, содрогнувшись всем телом, излился себе на живот, не выпуская из своей руки ладонь солиста, растянулся на столе, а тот, прикрыв глаза, кончил в тёплую полость тела партнёра и обессиленно опустился рядом. - Я тебе говорил, что ты невероятный, просто сногсшибательный? - спросил он у часто-часто дышащего Шуры, пытаясь пока точно также безуспешно отдышаться. - Так вот: всё так и есть. Это было просто невероятно и ты очень красивый, волшебный ... у тебя невероятно красивые глаза... - Это всё ты, - ласково отозвался Шура и добавил: - просто ураган... Я такого вообще, пожалуй, не испытывал... Теперь так долго без тебя, как это было, я не выдержу. - Этого больше не будет, я постараюсь нас от этого уберечь, как смогу - ответил Лёва, садясь на краю стола. - Веришь теперь в то, что я тебе говорил в машине? - А я тебе в этом помогу, - улыбаясь, произнёс длинноволосый. - Ну а что касается веры, то ты чудак, Лёвчик, если меня такое спрашиваешь. Я всегда верил в то, о чём ты говорил, верил - в нас.       Шура приблизился и провёл по волосам Лёвы, глядя ему в глаза. - Люблю тебя, - прошептал тот, когда кареглазый приложил палец к губам Лёвы. - Тише, ничего не говори. - Почему, что с тобой, - начал было голубоглазый, но гитарист прикоснулся к его губам, погрузив их в проникновенный поцелуй, становящийся постепенно возбуждающим. - Лёвчик... Лёвчик, - проговорил кареглазый, снова целуя его, так, что друг не мог произнести ни слова. - Я тебя тоже. Просто не говори о чувствах вслух, если влюблён - не говори. Понимаешь, слова не всегда надёжны, можно говорить одно, а про себя думать совсем другое. А у нас ведь с тобой всё по- другому... Просто вокруг нас немало негатива и есть те, для кого мы, наши отношения - кость в горле. - Прошу, не жалей ни о чём, главное то, что с нами - это правда, - у Лёвы всё сжалось внутри, когда он увидел в прекрасных карих глазах грусть. - Шурик, ну ты что...       Шура прикрыл глаза, склоняясь к Лёве на плечо, тот немного отстранил гитариста от себя и осторожно коснулся его век губами, тогда длинноволосый снова раскрыл глаза, в которых отразилась нежность. - Я не жалею... стараюсь. Без тебя меня нет, - тихо- тихо произнёс он. - Шурик мой... мой Шурик… родной, - нежно повторял Лёва, обнимая гитариста, гладя его по длинным волосам. - Никого и ничего не бойся, я рядом.       И солист улыбнулся, видя улыбку своего самого близкого человека.