Крыло сизого ворона

Мысли о том, что произошло на вечеринке, не отпускали Кирилла ни по прошествии дня, ни двух дней, ни даже недели. Он был настолько погружен в себя, что почти не реагировал на чересчур шумного Сергея, постоянно норовившего поговорить с парнем; то о том, что тот такой умница, раз постоянно занимается и пытается еще и найти работу, то о том, хочет ли он чая, то просто заходившего в спальню, где Сорокин старался писать очередное дополнительное задание, используя вместо стола кровать, а сам в то время сидел на полу и выводил буквы так, чтобы они не шли криво из-за неудобств. И, конечно, можно было пойти в гостиную, за стол, так парень и делал, когда дома не было старшего Измайлова, а вот с его приходом поспешно сбегал в спальню. Ему не нравился брат Саши. Вот просто не нравился и все. Как не нравится рыба, красный цвет или кружевной тюль. Просто, без каких-либо причин и обоснований. И поэтому Сорокин старался просто не контактировать с мужчиной, не объясняясь. А мысли его все не покидали. Даже при очередном сексе с Сашей он постоянно думал "А как было бы с девушкой?". Как это вообще, когда не ты заходишься сиплым стоном, прикусывая тыльную сторону ладони, потому что в соседней комнате человек, который не должен был услышать ни звука, а кто-то другой, которому ты доставляешь это наслаждение, заставляешь терять над собой контроль и уходить на несколько мгновений в какую-то другую реальность, прежде чем сам уйдешь следом? И почему-то в его голову никак не приходило то, что так можно, в принципе, и с парнем. Может, из-за того, что он с самого начала никогда не представлял, что будет "сверху". Или потому что никогда ему никто не предлагал. И Мироненко, и Саша были слишком авторитарны в этом вопросе, а с Никитой... А с Никитой по-другому нельзя было и представить. Да и не был уверен сам Сорокин, что он хотел бы быть "сверху", его устраивала своя позиция в сексе, и он бы вообще никогда не думал о том, что с девушками ему может быть тоже внезапно приятно. Пока не появилась эта Костина со своим ароматом сладких духов и легким запахом алкоголя на языке. И Кирилл даже не мог отдаться полностью занятиям, как делал всегда. Он старался занять свою голову чем-то другим, вытеснить все дурацкие мысли и совершенно не думать о том, как было бы... Он перерыл просто все вакансии, сходил даже в пару мест на собеседования, и теперь с каждым звонком телефона с надеждой смотрел на экран. А мысли все равно не покидали. Прибавлялось еще больше вопросов, на которые он мог найти ответы только одним способом. И этот способ ему не нравился. И даже не в самой девушке было дело. Он не знал, как рассказать об этом Измайлову. С кем вообще мог посоветоваться на этот счет? Котов уже сказал свое слово. Не к Мироненко же идти... Впрочем, спустя еще пару дней душевных метаний это уже не казалось такой плохой идеей. Владимир Степанович все же был старше, опытнее и явно знал ответы на подобные вопросы. Мотивируясь именно этим, Сорокин и пошел к преподавателю после его пар. Мироненко, признаться, очень удивился, когда бывший любовник подошел к нему после лекции, которую он вел у его группы, и попросил поговорить с ним после занятий. И, если честно, философ хотел отказаться, потому что наблюдать рядом с собой студента, из-за которого совершил столько ошибок, а уж тем более говорить с ним, было ему совершенно не по нраву. Но потом, посмотрев в умоляющие глаза Кирилла, те глаза, которые точно также смотрели на него когда-то в кафе, прося о "шансе", он не смог отказать, как и тогда. Просто невозможно было отказать подобному взгляду. И Владимир Степанович радовался только тому, что вряд ли сейчас будет повторение прошлого, потому что, по рассказам Котова, у Кирилла с его любовником все было довольно неплохо. Пусть Никита и говорил это с несколько задумчивым видом, держа уже почти докуренную сигарету в пальцах, хотя и сделав с нее всего пару затяжек, но преподаватель ему почему-то верил. Наверное, потому что не хотел снова думать о Сорокине, и уж тем более об Александре. От этого мужчину его вообще бросало в бешенство и неконтролируемые порывы ревности, потому что он не мог забыть, что когда-то Измайлов был с Никитой и когда-то имел на него полное право, оставляя блядские засосы по всему телу, с которыми блондин щеголял добрую половину четвертого курса. - О чем ты хотел поговорить? - Мироненко сидел за своим столом, сплетя пальцы в замок и смотрел на Сорокина. Тот привычно отводил глаза, потому что так и не научился смотреть на философа прямо и чуть кусал губу, явно не зная с чего начать. - Это личное, - парень поерзал на стуле, кинул немного взволнованный взгляд на Владимира Степановича, словно ожидая вопроса от него, но тот лишь вопросительно выгнул бровь и предоставил слово Кириллу. - У вас были когда-нибудь отношения с девушками? - выпалил он на одном дыхании и совсем отвернулся, стремительно краснея от собственной прямоты. Философ, кажется, на мгновение даже дышать перестал. Он удивленно раскрыл глаза и уставился на Кирилла в таком изумлении, будто тот сказал ему, что бросает университет. Но пришел в себя достаточно быстро. - Нет, не было, - голос был на удивление довольно спокойный. - Не тянуло как-то. А что случилось? Тебе понравилась какая-то девушка? Нельзя было сказать, что Мироненко был очень удивлен. Все-таки Сорокин был довольно молод. Пусть он сам примерно в таком же возрасте определился со своей ориентацией, но это он, а тут совершенно другой человек: и по складу характера, и по образу жизни. Сравнивать было бы просто глупо. - Нет, - покачал головой Кирилл. - То есть... Недавно на вечеринке я поцеловался с Костиной. Она сама начала, а я почему-то не остановил. Я до этого целовался пару раз с девушками, и мне не очень-то нравилось, но тут, - он, видимо, решил, что если сказать быстро, будет не так тяжело. - Но тут я получал удовольствие. Но ведь это неправильно! Я люблю Сашу, мне больше никого не нужно, кроме него, тем более девушка, но ведь понравилось же! И Аня предложила переспать. Просто для того, чтобы я убедился в своей ориентации или наоборот. Без обязательств, понимаете? А я сейчас об этом постоянно думаю и мне просто не у кого спросить больше... Не к Саше же обращаться... Сорокин закончил свой монолог совсем тихо, без той экспрессии, которая была в течение всего времени, пока он говорил. Он сжал руки в кулаки на коленях и замолчал, опуская голову. Владимир Степанович вздохнул. Ох уж эта Костина. Вечно никому покоя не дает. А ведь пора уже повзрослеть, вроде бы. Впрочем, не ему говорить, когда у самого в любовниках шумное и непоседливое создание, желавшее быть всегда и везде, не упускать ни единого момента и знать все и обо всем, чтобы просто быть в курсе. Словно, мир перевернется, если Котов не посетит очередную разгильдяйскую вечеринку. - Послушай, Кирилл, - философ встал и подошел к парню. Оперся на парту и посмотрел на него сверху вниз. - Я никогда не был в такой ситуации и вряд ли могу представить, какое решение будет верным. Но если ты считаешь, что тебе это надо, то сделай это. Это будет твое решение и тебе потом с этим жить, что бы ты ни решил. Но... Может быть, тебе действительно лучше поговорить об этом... - он чуть поморщился, но все произнес имя "заклятого врага". - С Александром? - Он же не поймет! - Сорокин взметнул вверх голову и ошарашенно глянул на преподавателя. - Как я вообще могу ему сказать, что хочу трахнуться с девушкой, чтобы быть уверенным, что мне нравятся парни? - Попробуй все-таки. Ты же не знаешь наверняка, верно? - Владимир Степанович потрепал парня по волосам и пошел обратно к своему столу. - Прости, у меня через десять минут собрание, так что... - Да, конечно, - Кирилл торопливо поднялся и поспешил к выходу, снова погрузившись в свои мысли настолько, что забыл даже попрощаться или сказать "спасибо". Мироненко не знал точно, дал ли он верный совет студенту, который, как обычно, много переживал. Но ему казалось, что это единственный верный выход. То ли научился рассказывать большую часть творившегося на душе собственному любовнику, то ли просто сделал выводы из своего недавнего прошлого. В любом случае, он, может, и не пытался настойчиво помочь Сорокину, но постарался дать ему основу, с которой можно принимать решение. Потому что просто не мог относиться к нему равнодушно, как бы ни пытался. Не бывает так, что становишься абсолютно безразличен к человеку, который дарил тебе в свое время столько нежности и любви, спасавшей от агонии тоски. *** Кирилл крутил в руках вилку, но к еде не приступал. Постоянно бросал взгляды на Измайлова, который вместе со спагетти "Карбонара", как обычно заказанными из ресторана, пил еще и вино, тоже о чем-то задумавшись. Но тут уже было понятно о чем - Саша редко думал о чем-то, кроме работы или самого Кирилла. - А где Сергей? - спросил-таки Сорокин, опуская вилку на стол, поняв, что есть сейчас он совсем не может. Внутри все дрожало от волнения, потому что он решил последовать совету философа и спросить, что сам Измайлов об этом думает. - На работе еще, наверное. Он звонил, сказал, что приедет поздно. А что, ты уже успел привыкнуть к нему? - с озорным блеском в глазах уточнил Александр, отпивая снова из бокала. Сорокин помотал головой, глубоко вздохнул, настраиваясь, и даже открыл было рот, чтобы начать, но не успел. У Измайлова зазвонил телефон и тот спешно поднял трубку. Начался какой-то не слишком понятный разговор о клиентах, деньгах и контрактах, которые уже должны были оплатить. Кирилл снова вздохнул, теперь уже от разочарования. Потом снова придется набираться решимости, зато сейчас было время обдумать еще более конкретно то, что он собирался сказать. Все доводы, фразы, каждое слово и букву. А когда Измайлов все-таки повесил трубку, он неожиданно даже для самого себя выпалил: - Я хочу переспать с девушкой. Нервозность достигла такой степени, что Кирилл просто не смог сдержаться. И все слова, все обдуманные и тщательно взвешенные фразы полетели в тартарары, бросая на прощание только едкое "дурак". Лицо Измайлова так медленно менялось от чуть нахмуренного до в высшей степени удивленного, что, казалось, парень видит это в замедленной съемке в каком-то дурацком немом фильме, так как на кухне повисла мертвая тишина. Кажется, даже соседские дети за стеной перестали кидать мяч в эту самую стену, чтобы Кирилл мог отчетливо слышать, как секундная стрелка часов в гостиной отсчитывает время. Пять. Десять секунд. Пятнадцать. На двадцать второй Саша пришел в себя. Он положил на стол телефон, медленно повернулся к любовнику и почти ровно спросил, стараясь, чтобы его голос не пропустил ни грамма предательской хрипотцы: - Что ты хочешь этим сказать? Самым страшным было бы, если бы Сорокин сказал ему, что влюбился в какую-нибудь вертихвостку, что он вовсе не гей и ему просто так казалось, или то, что ему просто нужно было время, чтобы определиться, а тут - любовь на всю жизнь и завтра женюсь... Но Кирилл пока молчал, снова в панике пытаясь нашарить слова, которые нужно сказать. Но они словно забились в углы памяти, самые темные, и оттуда выбираться не желали. - Я... - а вот у него голос сел. Сел так, что пришлось даже откашляться. - Понимаешь, у меня ни разу не было с девушками. Вообще никогда. И мне бы хотелось узнать, как это... - Как что? - перебил его Александр. Он чувствовал, что от нелепости всей ситуации начинает постепенно закипать, потому что все это было глупо. Хотеть трахнуться с девушкой, потому что никогда не пробовал. А ничего, что есть любовник? Ничего, что как бы отношения - это серьезно? Что за юношеский максимализм? Сначала поиски работы, потом секс с девушкой, а дальше что? Свадьба и "давай будем тайно встречаться раз в месяц, чтобы я не забыл прелести гейского секса"? Страна идиотизма на выезде или сумасшедший дом снова с вами. - Как трахать кого-то? Ты это хочешь узнать? - продолжал прожигать яростным взглядом любовника Измайлов. - Так зачем девушка, раз у тебя на них никогда не вставало? Может, давай парня найдем? Если девушка - не измена, как ты, полагаю, считаешь, то чем парень хуже? - Нет! Не так все! Я просто хотел, чтобы ты знал! - Кирилл вскочил, случайно задевая вилку, которая тут же упала на кафельный пол и громко зазвенела, отдаваясь в голове слабым эхом. - Ну, знаю я! - Саша тоже встал, скрестил руки на груди, но голос старался не повышать. Правда, плохо получалось. - Тебе от этого легче? Теперь с чистой душой пойдешь и потрахаешься? Да, он этого не понимал. Да, он даже не пытался понять, потому что, на его взгляд, это все было простейшим абсурдом, который в последнее время так и лез к ним в отношения во всех возможных вариациях. Он смирился с тем, что Сорокин будет якобы самостоятельным, но вот с тем, что он внезапно захотел переспать с девушкой - нет. И не собирался. Это было слишком для него. - Ну, пойми же ты, не о том речь! - Не буду я понимать. Не хочу и не буду! Если тебе так хочется, то можешь уйти и спать с кем тебе заблагорассудится, но потом не стоит ко мне возвращаться. Я ясно выразился? Кирилл так и замер с открытым ртом, собираясь сказать очередную фразу в свое оправдание. А потом развернулся, вышел в коридор и начал одеваться. Измайлов не стал его останавливать, он сам до конца не успел переварить всю суть их так называемого разговора на повышенных тонах, поэтому считал себя полностью правым. И дело было сейчас даже не в том, что он не хотел понимать, он просто не мог этого понять. Сразу же забились какие-то мысли по поводу того, что Кириллу он совершенно не нужен, раз у него зародились такие идеи. Сразу же подумалось о том, что он что-то явно упустил. И хотелось во всем этом разобраться, но не сейчас. Сейчас нужна передышка. Ему в первую очередь, потому что Саша устал от этих непонятных ссор. У него всегда все было просто: он говорит, другой соглашается. Не соглашается – обсуждают и приходят к одному мнению, которое в итоге первый вариант, предложенный Измайловым, но переработанный. И тут Сорокин. Такой тихий при первых встречах, даже робкий, совершенно стеснительный и неразговорчивый. И вот это чудо, спустя несколько месяцев, делает такие заявления, от которых глаза на лоб лезут и невольно думается о том, не притворялся ли парень до этого? Верно ведь говорят: в тихом омуте черти водятся. Или здесь больше подходит "Волк в овечьей шкуре"? А на последней мысли щелкнула, невольно, дверь. Кирилл ушел без истерик, рыданий и криков о том, что его никто не понимает. Хватит, наистерился в свое время. Больше не хочется ощущать это разрывающее изнутри ощущение, когда хоть на стену лезь, хоть бейся головой об эти стены и рыдай в голос, кричи, вопи - все равно. Он слишком хорошо это понял и помнил об этом всегда. Никогда не забудет своих метаний по темному подъезду в полурасстегнутой рубашке с мыслью в голове "все кончено". Вроде бы, такая фраза простая. Она и сейчас билась с каждой секундой все отчетливее, с каждым шагом все сильнее. И Сорокину меньше всего хотелось сейчас думать о том, что у него второй раз в жизни все рушится. Рушится уже не до фундамента, уже полностью, вместе с бетонным основанием. Самое страшное было в том, что он верил, что Саша будет всегда рядом, во что бы то ни стало. И все их ссоры были нормальным явлением для обычных пар. Те же Никита с Мироненко почти два года не общались, и все же у них сейчас хорошо! Почему у него не может быть также? Почему все его какие-то мелкие порывы, желание сделать лучше превращаются в целую эпопею с такими трагедиями, что мыльные оперы отдыхают? То ли он постоянно выбирал не тех людей, то ли ему просто было не суждено. Тогда почему всем суждено, а ему нет? Что за выборочность такая дурацкая? Кто так распределяет счастье?! На улице шел мелкий неприятный дождь, из-за которого ночью асфальт покроется тонкой корочкой льда, но днем она уже растает, превратясь в мерзкую слякоть. Сорокин мало об этом думал. Он даже не чувствовал, что практически сразу замерз. Парень шел, засунув руки в карманы куртки, забыв надеть шапку. Просто шел и все. А потом застыл, поняв, что идти ему некуда. Совсем некуда. К Владимиру Степановичу с Котовым нельзя, чтобы не создавать им еще раз лишние проблемы и не впутывать, возвращаться нельзя, домой нельзя. Больше вариантов не было. От этого стало еще хуже. Опять взорвалось целое множество "почему", говоривших о том, что он просто неудачник. У него не было друзей, не было семьи, не было человека, к которому можно обратиться за помощью. Вообще никого не было. И стало так жалко себя, стоя на пустой улице, иногда освещаемой фарами редких машин, что слезы сами навернулись на глаза. То ли от того, что разом все навалилось снова, то ли от того, что такого одиночества он еще не испытывал. Привыкнув к тому, что рядом обязательно кто-то есть: Саша, Никита, родители, теперь всего этого лишиться одним махом. Но хуже всего было то, что Кирилл лучше всех понимал, что виноват во всем этом сам. Он так старался наладить все, боялся открываться кому-то снова, а когда это случилось, лично перечеркнул и ушел. Можно было обвинить во всем философа - он же посоветовал, но Сорокин не стал. Парень слишком хорошо знал, что советы - одно, а действовал он по собственной воле и у него были еще варианты. От простого молчания и ожидания, что блажь скоро пройдет, до того, чтобы просто тихо переспать с Костиной и разбежаться. Можно было не уходить, можно было снова попытаться объяснить, много чего можно было. Но все случилось так, как случилось, совершенно не по сценарию, абсолютно не по душе дрожащему сейчас и от переполняемых эмоций и от холода Сорокину. Вообще все было не так, но случилось именно так. И стоя вот тут, совершенно один, с целым океаном чувств, мыслей, невысказанных слов, он просто не знал куда идти и что делать. А потом как-то внезапно, даже не поняв, почему и как, оказался у собственной квартиры. Кирилл словно со стороны видел, как дрожащий палец нажимает на кнопку звонка, как отнимает его, как немигающим взглядом смотрит в дверь, как она медленно открывается и как на него смотрит мать... Виктория Анатольевна Сорокина всегда старалась быть той женщиной, о которой в былые времена бы слагали легенды. Уверенная в себе, собственных суждениях, не меняющая никогда решения и абсолютная, как говорится, "железная леди". Она могла запросто отказаться от сына, который поступился моральными принципами их семьи, могла бы легко выгнать из дома любую из своих дочерей, забеременней она от какого-то местного дворового мальчишки без будущего. Женщина всегда так думала. И все всегда решала деньгами. Она бы пересылала деньги сыну, давала деньги дочери на ее сына, но больше бы никогда не хотела встречаться. С глаз долой, из сердца вон. Но когда во втором часу ночи она, еще не ложившись спать из-за заказчика из-за рубежа, со страной которого была ощутимая разница во времени, распахнула дверь, предварительно глянув в "глазок", то на пару мгновений растерялась. Кажется, впервые в жизни. Она никогда не видела Кирилла таким. Мокрый от дождя, с покрасневшими явно от слез глазами, с хлюпающим носом и дрожащими губами. Побитая собака, поджавшая хвост, ей богу. Ее всегда сдержанный и даже почти хладнокровный сын сейчас меньше всего походил на того Кирилла, послушного и не выказывающего никаких недовольств следовавший всем указаниям родителей. И, может, сердце дрогнуло или это то, что обычно называют материнским инстинктом? Но Виктория Анатольевна посторонилась и пропустила сына в квартиру. Тот зашел неслышно, ничего не сказал и не поднял головы. Он просто замер посреди коридора и женщине самой пришлось снимать с него почти насквозь мокрую куртку. Ботинки, к счастью, снял сам. - Иди в свою комнату, - довольно-таки сухо произнесла Сорокина, направляясь сама на кухню, чтобы сделать чай. Электрический чайник закипел быстро, но она не решалась пойти и отнести его, потому что прекрасно знала, что тогда ей придется спрашивать, что случилось. И она вовсе не была уверена, что хочет это знать сейчас. Уж слишком несчастным, до предела доведенным выглядел ее сын. А когда она все же созрела, скипятив чайник снова, и заварив в заварнике травяную настойку, то остановилась возле приоткрытой двери комнаты сына. Оттуда раздавались приглушенные рыдания, которые нарушать было категорически нельзя. Кирилла прорвало. Как когда-то давно в квартире у Мироненко, он также взахлеб рыдал, утыкаясь в подушку лицом, в собственной квартире, прекрасно осознавая, что мать все слышит, но остановиться не мог. И не хотел. Он слишком редко давал выход эмоциям, чтобы иметь возможность их остановить, чтобы желать это сделать, чтобы потом снова ходить законсервированной банкой вороха чувств. - Что случилось, Кирилл? - Виктория Анатольевна поставила кружку на тумбочку и присела на кровать сына, проводя по его спине рукой. И совершенной неожиданностью для нее было то, что в ее шею вцепились руками, а в грудь уткнулись лицом. Кирилл, сидя, чуть ли не на коленях у матери, плакал, как никогда в детстве. Плакал долго, никак не мог успокоиться, плакал до тех пор, пока не уснул, укаченный мерными поглаживаниями по спине и каким-то неясным бормотанием. А когда он заснул, Виктория Анатольевна сначала долго сидела на его кровати, смотря в раскрасневшееся от слез лицо, а потом на кухне, куря дорогие тонкие сигареты, испускавшие ароматизированный дым, и думала. То ли она где-то что-то упустила в воспитании детей, то ли просто карта так легла. Но факт оставался фактом - ее сын гей, ее сын, кажется, только что расстался с любовником и ее сын настолько настоящий, какой никогда не будет она. И какой когда-то давно она, наверное, и хотела быть. Пока не вышла замуж, не стала работать и не родила троих детей, старательно воспитывая их так, как ее воспитали родители. И со всем этим ей нужно что-то делать. Еще одной ночи, когда она будет видеть сына в слезах, она просто не сможет выдержать. Потому что это было словно из другой реальности. Потому что она была в растерянности, а это недопустимо для нее. В конце концов, все всегда в семье решала она, и этот случай не был исключением. И если ей понадобится, для того, чтобы Кирилл снова стал стабильным в своих чувствах, то она сотрет его самодовольного любовника в порошок. А, может, просто из чувства материнской мести. Но так женщина предпочитала не думать, не для нее были подобные мысли.