Оттого, что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно, если он был лучше всех живых, понимаешь?
Джером Д. Сэлинджер
Последние события размылись в голове Эрика, подобно земле во время дождя. Сквозь грязь и туман — ее поминки, то, как гроб закапывали в землю, как Макс с сожалением смотрел на него, как неофиты, которых Никчемная тренировала, заливались ревом. Эрик знал, что больше всего на своих похоронах она бы не хотела именно этого: слез и жалости.
Она хотела, чтобы он сжег ее окоченевший труп. Он знал и это, но не смог осуществить. Где-то глубоко в душе Эрик все еще надеялся, что она оживет, улыбнется непринужденной улыбкой и скажет, что ее смерть была всего лишь сном, страшным сном, очередной ошибкой… Впрочем, что за сказки? Он по-прежнему в них не верит.
Гроб почти все время был закрыт — многочисленные раны на лице вызывали отвращение, но только не у него. Наверное, лицо Мис в гробу было для Эрика напоминанием. Напоминание о том, что когда-то было его жизнью. Напоминание о вакууме, что теперь окружал его.
Лидер пригласил Изгоя-мать: женщину, которая воспитывала Мистейк. Видел, как она с застывшим лицом смотрела на труп своей девочки, как гладила по волосам, отправляя в последнюю путь. Видел, как глотала соленые слезы, лишь бы не заплакать — она также хорошо знала как Мис относится к жалости.
И, лично для себя, решил больше не жениться. Не
влюбляться испытывать какие-либо чувства к женщинам. Сугубо деловые или интимные отношения — возможно. Но хватит для него этой кучи мертвых, но живых в его воспоминаниях, людей.
Говорят, ты умираешь дважды. Первый раз, когда перестанешь дышать. И второй раз, чуть позже, когда кто-то произнесет твое имя в последний раз. Он умер уже трижды. Первый раз, когда из его жизни ушла мать, оставив на прощание крестик и звенящую пустоту. Второй — когда убили Ракоцы, лучшего друга Лидера, что носил его бронзовую запонку. И, со временем, Эрик начал думать, что вещи его матери — прокляты. Кому бы он не вручал их, все обращались в пепел.
Это он наблюдал трижды. И единственная женщина, которой он доверил свои сокровенные секреты, тоже покинула его, забрав с собой дитя. С тем же крестиком женщины, которая ушла из его жизни первой, которую он по-настоящему любил и дорожил ею, как наибольшим сокровищем в мире.
Лидер в последний раз посмотрел на могилу, расположенную на их небольшом кладбище. Когда-то около нее будет лежать и его тело. Эрик провел рукой по надгробию, на котором было серебреными буквами выгравировано: «Отважному воину Бесстрашия — Чуме — и ее нерожденному ребенку».
Когда Мис умерла, часть Эрика умерла вместе с ней. Порой он был готов отдать что угодно, лишь бы она вернулась, но на самом деле был даже рад, что она ушла первой. Когда ее не стало, что-то в нем надломилось. Казалось, жизнь закончилась — он не хотел бы такой участи для нее.
Эта потеря стала для него чем-то неожиданным. Главой из ряда фантастики. Чем-то таким, чего не могло бы случиться априори, и чего он не допустил бы в жизни, если бы смог противостоять смерти. Но, к сожалению, старуха с косой не спрашивает ни у кого разрешения.
На него смотрели с сожалением и победой в глазах. Она не любила, когда ее жалеют, он не любит, когда кто-то смотри на него с мыслю, что теперь Лидер сдастся и уйдет с должности. Он был одним из тех людей, что пройдут через Ад, чтобы отомстить за смерть человека,
любимого не безразличного ему человека. Как она.
На кровати без Ошибки как-то пусто, будто ничего и не напоминает о ее присутствии здесь.
Только лужа крови в кухне на полу.
Колыбелька пуста. В ней нет и уже никогда не будет ребенка, их ребенка. Эрик так и не услышит смеха и слез малыша; не услышит тихой колыбельной матери — приятного голоса, почти не уловимого, нежного, но в то же мгновение со стальными нотками. Она бы говорила тихо, чтобы не разбудить его, но Лидер все равно бы вставал с кровати, брал у нее с рук ребенка и прижимал к груди. Убаюкивал бы свое чадо и видел бы искреннюю улыбку на лице Мис. Затем бы он злился, укладывал младенца в кроватку и приказывал ей идти в кровать. Он бы занялся с ней сексом, а затем спокойно уснул, прижимаясь животом к ее спине, зная, что она только его, как и их ребенок.
Сколько времени ему понадобилось, чтобы он понял, что скучает по ней? Эрик скучает по своей Ошибке. По той, с которой возникло столько проблем и которая притягивала больше, чем он мог себе позволить. Идиот. Все как всегда: плохим мальчикам нравятся хорошие девочки. Невинные девочки.
Эрик не может уснуть и, проведя бессонную ночь, отправляется в морг. Прижимает врача к стенке, который отказывается рассказывать ему что-либо, и клянется убить его, если тот продолжит молчать.
— Это была девочка, Эрик, — с выступившим потом на лбу, отвечает патологоанатом. Сейчас он боится за свою жизнь, ведь в глазах Лидера не осталось ничего человечного.
— Что ты сказал? — Эрик еще раз ударяет его ребрами о стену и, держа за горло, пытается испепелить взглядом.
У них могла бы быть девочка. Они назвали бы ее Рейвен, как она хотела. Затем, могли бы еще завести мальчика. Но он всегда хотел девочку, чтобы она была папиной дочкой. Чтобы отгонять от нее ухажеров; побывать на свадьбе самой прекрасной невесты; научить драться, а затем отправить в другую фракцию, чтобы не видела, какое Бесстрашие на самом деле. Чтобы ее не постигла участь его друга. У него было еще много этих «чтобы»…
— Мис была беременна девочкой, — почти задыхаясь, отвечает медик. Он боится Лидера и не знает, что тот может сделать в следующий миг.
— Что еще?! — орет Эрик и сжимает руки на красной шеи патологоанатома. У доктора заканчивается воздух, и нехотя Лидер разжимает ладони. Врач сползает по стенке вниз, откашливаясь. Он не знает, стоит ли продолжать говорить, но медик рискует:
— Я нашел в волосах кусочек сломанного ногтя. Наверное, это ничего не значит, но я сказал тебе все, что узнал, — закашлявшись, говорит он и, поднявшись по стенке, идет к своему рабочему месту.
Эрик хватается за голову и оседает на пол около койки. Дыхание неровное, тяжелое. Еще немного и можно будет услышать доносящийся хрип легких — он опять начал курить.
Лидер нервно усмехается, когда понимает, что их опять двое: он и его свобода. Это была сугубо его проблема — и решить ее Эрик должен сам.
Вздувшийся от моющих средств пол скрепит неровностью под его ногами. Эрика тошнит от пропитанного кровью воздуха. Он опять садится на кровать, закрывает глаза, представляя себе, как это было.
Неясные пятна воображения вырисовывают приблизительную картину. Ближний бой около кровати, на которой Мис складывала одежду, потом драка переместилась на кухню — там все и закончилось.
Лидер сжимает зубы, вновь вспоминая полуоткрытые губы, поблекший цвет радужек, — ночи напролет ему снится один и тот же сон, не покидая сознания. Эрик хмыкает, все должно быть довольно просто: кровь убийцы, разлитая по его квартире, обязательно укажет на преступника, Эрудиция с этим быстро разберется.
Только вот Эрик нутром чувствует, что здесь не все так просто. Что убийца или слишком умен, чтобы оставлять следы крови, или слишком туп.
Чем ближе мы подходим, тем меньше видим.
Внезапное шипение разрывает тишину комнаты, наполняя довольно знакомым, уже не таким ненавистным голосом. Эрик подходит к шкафу, открывает дверцу и прислушивается, чтобы найти из какой вещи исходит звук. Черная куртка Мистейк, скрывает у себя в кармане компактную рацию. Она не говорила ему об этом.
Или просто не успела.
— Мис? Мис, ты здесь? Отзовись, — Голос спокойный, сдержанный. Он ожидает, что сестра вот-вот ответит такое простое слово «Да».
Эрик проводит рукой по лицу, от одного упоминания о бывшем неофите, о бывшей «не жене». Покусывает губу, ему уже плевать на Фора, плевать на место второго.
— Нет. Это Эрик, — голос довольно стальной, непробиваемый. Сбитый с курса «ехидство».
Минутное молчание рации заставляет Лидера отложить ее на кровать и переодеть испачканную в крови какого-то Бесстрашного футболку. Совсем не вовремя тренировался на груше, которую хотел занять Эрик. Совсем не вовремя попал под горячую руку.
— Мис около тебя? — опять противное шипение, что массирует извилины его мозга. Эрик вновь прикусывает губу, чтобы не сорваться. Откуда же Фору знать, что ее уже никогда не будет рядом.
— Нет, — он нажимает на кнопку, чтобы ответить. Затем забирает палец, и выдыхает, вновь нажимая на кнопку. — Ее больше нет, Четыре. Больше нет, понимаешь?
Фор не понимает. Сдавливает челюсть по ту сторону рации и косо смотрит в уголок Трис, что сидит с открытым ртом, губчато впитывая услышанную информацию.
— Нам нужно увидится, Эрик, — Трис отрицательно мотает головой, отговаривая Фора от плохой идеи. Дыхание Итона становится неровным, в горле неприятная, сдавливающая боль.
— Считаю это лишним, — еще чуть-чуть, и он сорвется. — Она просила, чтобы тебя вернули в Бесстрашие, — Эрик массирует виски, вспоминая последнюю просьбу Мис. — Во вторник жду вас с Убогой для восстановления во фракции. Там и поговорим.
Лидер сжимает рацию в руке, пока та не трескается по шву. Он не милосерден и не дает поблажек. Он не умеет сострадать или жалеть. Но Эрик больше чем уверен, что Фор хочет отомстить за сестру не меньше него самого. И лишняя помощь в этом деле не помешает, даже, если придется пожертвовать своим самолюбием.
— Эрик? Больше всего на свете я бы хотела обнять тебя и не отпускать, зная, что ты больше никогда не будешь в таком состоянии, как сейчас. Они все врут, милый. Мертвым тоже бывает больно. Теперь ты свободен, как и хотел, ведь потерял все ради чего стоит жить.
