Mistake

Моя жизнь началась в тот момент, когда отец выбросил меня на улицу. Да, суровая, с заостренными клыками, жизнь. Это произошло в девять неполных лет, когда за стенами теплого дома шел холодный дождь, что превращался в лед, касаясь земли. Прозрачные капли попадали на мое лицо, закатывались под рубаху, делали волосы тяжелее на тонну... Единственное, что я чувствовала — холод. Возможно, он был вызван не столько временем года или неприятным дождем, сколько моим отцом, который так бесцеремонно выставил меня на улицу, ясно дав понять, что если я кому-то расскажу — умру. Может, лучше бы я и правда умерла тогда. Но теперь слишком поздно. А мне ведь было всего девять. Я росла беспомощным ребенком из фракции Отречения, который, ничего не нарушая, стал Изгоем. Ребенком, который не успел пройти тест — до шестнадцати оставалось чуть меньше семи лет. Да, я рыдала. У меня в легких не хватало воздуха, когда я снова заходилась ревом. Но я выжила. Мне помогли это сделать, и я по гроб жизни им благодарна, была и буду. Сейчас мне пятнадцать, завтра наступит мой шестнадцатый день рождения. А через месяц будет церемония выбора, на которую меня, конечно, не пригласят. Я больше не существую. Уже шесть лет не существую, как человек из фракции. Я – Изгой. Один из Лидеров Искренности, если мне не изменяет память, когда-то сказал: "Изгои - больные люди, не способные ни на что, кроме убийств и разрушений". Да, как-то так. И эти люди приютили меня, не позволили умереть от голода и холода. В те суровые дни, когда я оказалась на улице, на дворе была аномально холодная осень. Зато сегодня был крайне теплый день. Наконец-то за долгое время мне удалось вымыться в реке, как и всем остальным, кому надоело жить, как мусорный бак. Я уже не чувствовала той вони, преследовавшей Изгоев по пятам. Сама ни чем не лучше. Привыкла. Вся одежда была заляпана грязью, поношена и протерта в некоторых местах слишком, чтобы ходить в ней, поэтому иногда приходилось забирать ее у тех, у кого она чище и лучше. А еще изредка к нам приезжали люди из Бесстрашия. Они привозили кое-какие продукты, одежду и неважно, что это - мы были рады всему. Пока я снимала кофту и ободранные штаны, на которых вместо ткани сплошные дыры (никто не мог зашить из-за дефицита ниток), моя «мать», то есть женщина, взявшая на себя заботу обо мне, принесла чистое платье. — Ты издеваешься? — спросила я, стоя по пояс в чистой воде, приятно согревающей кожу, и рассматривая в отражении свои спутанные тёмно-русые волосы, серые глаза, в которых, по словам Еммы, то есть «мамы», было полно места для доброты, присущей любому человеку из Отречения. — Нет, милая, тебе нужно учиться ходить в платьях, — Емма выглядела ужасно: большие мешки под глазами совсем не скрывали ее возраст и усталость от жизни; когда-то черные волосы утратили свой цвет, стали блеклыми и совсем неопрятными на вид, а зеленые глаза излучали тоску, от которой на сердце тяжелело. Но каждый раз, когда мама смотрела на меня, в ее глазах загорались искорки любви и надежды. Вот, что такое жизнь Изгоя: в чем бы то ни было находить маленькие радости. — Нет, не нужно, — ответила я и погрузилась по горло в воду, чтобы окончательно раздеться и передать свое тело во власть воды. — Ты не можешь вечно ходить в штанах, нам привозят и другую одежду. — Раз в два месяца, — закатила глаза я, глядя на ненавистный предмет дамского гардероба, который, в моем-то случае, казался крайне неуместным. — Я приберегу его для тебя, — Емма мило улыбнулась, совсем не свойственной улыбкой для Изгоя-«каннибала», осмотрела платье еще раз и ушла. Зачем? Один вопрос, который мучил меня. Зачем таскать платье целых два месяца?! Это ужасно, я ненавидела платья. Ненавидела с тех пор, как не стало моей настоящей мамы... В детстве она часто наряжала меня в серые платья, которые шила сама. Они всегда отличались ото всех остальных, одинаковых, они были особенными, исключительно для меня. Когда я вышла из воды, то ощутила аромат свежести. Больше от меня не несло помоями, свойственными для нашего «племени». Я закуталась в полотенце, которое тоже привезли сегодня, и направилась искать Емму. Некоторые изгои смотрели на меня, как охотники на добычу, но меня это не пугало. Уже не пугало. Костяшки пальцев давно были сбиты до крови. И они не заживали по одной лишь причине — каждый день я сбивала их снова. Я оделась в одежду, которую вырвала из рук одной из Бесстрашных. Она явно хотела врезать мне за такое. Ну и пусть, мне терять и так нечего, и боли я уже давно не боюсь. Емме не защитить меня ото всего. Как известно, подонков тут немало. Не все, большинство просто утратили надежду на лучшую жизнь, а другие пытаются ухудшить и чужую. Среди Бесстрашных был парень, которого я раньше не видела. Он выглядел лет на восемнадцать. Виски были выбриты, а на шее красовалась татуировка. Выглядел юноша довольно симпатично, но его взгляд все портил. Он был пропитан таким высокомерием и отвращением к нам, что хотелось подойти и врезать ему хорошенько. Парень бросал пакеты с продуктами в Изгоев с такой силой, будто пытался прибить их на месте. И не ясно, за что. Я встала прямо перед ним, и он на мгновение удивился. Да, я подросток, который еще не прошел Церемонии Выбора, а уже оказался в изгоях. "Не смотри на меня, как на инопланетянина!" Я посмотрела на него выжидающе, после чего он бросил еще один пакет, но уже с меньшей силой. Поймала его и ушла в свой переулок, накрытый брезентом, которой Емма стащила у одного из продавцов. Ночи еще довольно холодные, отчего зубы тряслись с невероятной энергичностью. Кожа синела и покрывалась красными пятнами. Пальцы будто отнимало, а нос становился похож на небольшой снежок. Изгоем тяжелее, чем кому-либо другому. Только став одним из отбросов начинаешь ценить жизнь во фракции. — Пожалуйста, дай нам крышу над головой, — просила я каждый вечер. Не знаю, у кого: то ли у Бога, то ли у природы. Но просила. На следующий день меня разбудили мои друзья, которые были старше меня, кто на год, кто на два, а кто и на десять. Они поздравляли меня с днем рождения, желали, чтобы я захватила власть и дала изгоям нормальной жизни. Желали мне, а думали о себе. Под обед приехала машина с Бесстрашными, из которой, по словам удивленной Еммы, вышел один из Лидеров их фракции. Макс. — Что он здесь делает? — испуганно спросила я, смотря на него. — Сейчас узнаем, — ответила она. — Чем могу помочь вам, Сэр? — Кто сегодня празднует шестнадцатилетние? — строго, совсем без праздничного настроения, спросил он. — Думаю, вон та никчемная, — послышалось у него из-за спины, и я увидела того самого парня, который бросался пакетами вчера. Он кивнул на меня. — Ты? — переспросил у меня Макс, на что я кивнула. — Ну, поздравляю. Через неделю явиться на тест. — Какой тест? — переспросила я. Макс закатил глаза, будто это также просто, как "два плюс два". — Тест на способности. И на следующий день Церемония Выбора. — Но как? Я... я же Изгой, — не понимала я. — Тебя не выгнала фракция и ты не рождена афракционером. Как твоё имя? — Мис, — не задумываясь, выпалила я. — А фамилия? — уже раздражённо вновь спросил Макс. Я не хотела говорить своей настоящей фамилии, ведь стало бы понятно, кто я такая. А ещё раз встречаться с отцом у меня не было желания. — Грей, — соврала я. Макс кивнул и направился к машине. Второй парень сел за руль, и они уехали. Я была в прострации. Время как будто остановилось, а ноги не держали тело. Я Мистейк. Теперь уже Грей. Мистейк Грей. Кажется, мои молитвы были услышаны. Я перестану быть афракционером. И стану членом фракции. Надеюсь, тест покажет на Бесстрашие.