Памяти сладкий глоток

С того памятного вечера я каждый день благодарила Бога за то, что он подарил мне Алекса. Он стал для меня всем миром. Он любил меня, я любила его. Но у каждого счастья есть свой срок. Когда Алексу исполнилось семнадцать лет, он вынужден был покинуть здание школы, ведь по статистике, каждый, кто достигает этого возраста, отправляется служить в армию. За неделю до отъезда я заметила перемены в нем. Он стал задумчивым, мало говорил, и я, конечно же, знала, в чем причина. Потому что была такой же. Мы отдавались друг другу сполна. Он часто сжимал мою руку, целовал ее, подолгу разглядывал. И я знала, что он хотел запомнить меня. И я знала, что наша связь прервется на долгое время. И я плакала часто, мне было больно. Я хотела кричать от безвыходности положения, но не кричала. Потому что он был спокоен, а я ему подражала. За день до его отъезда Алекс повел меня на озеро, далеко за город. Мы шли по мостовой, просто шли, молча, не говоря ни слова, слушая предвечернее пение птиц и журчание ручья. Спустя некоторое время мы остановились у небольшого оврага. Алекс был расстроенным, но никак этого не выказывал. Как всегда, тщательно скрывал свои эмоции. Он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. – Джул, – начал он, – мне впервые так невыносимо сложно и больно. Я действительно не хочу уезжать от тебя, но и сидеть здесь, сложа руки и не двигаясь дальше, я тоже не могу. Ты ведь понимаешь, правда? Через три года я вернусь и увезу тебя с собой. И только попробуй не дождаться! – сказал он строго, но с улыбкой. – Я оставлю маленькое напоминание о себе, – Алекс развернул меня к себе спиной, и я почувствовала холодный металл у себя на шее. – Не снимай его никогда и что бы ни произошло с тобой, помни, что я всегда рядом, хоть между нами будут тысячи километров, – он поцеловал меня в висок. Я отстранилась от него, чувствуя надвигающуюся панику. – Три года, Алекс! Это не месяц и не два месяца. Это год, потом еще один, и еще. Как ты себе представляешь? Если я сейчас дня не могу прожить без тебя! – я содрогнулась от злости на саму себя и на него, не в силах остановиться. Слова лились рекой из моих уст. Плотину прорвало. – Ты моя единственная поддержка, я просто морально не выдержу расставания с тобой… – Да, Джулия, – перебил он, – я все понимаю. Потому что для меня это так же сложно. Но поставь себя на мое место. Мне нужно двигаться, действовать, ты же знаешь, что я без этого никуда. А если я останусь? Что дальше? Ты ведь прекрасно все понимаешь. – Алекс попытался обнять меня, но я выставила руки в защитном жесте. – Ты мог бы не идти в армию. Зачем она? Неужели нельзя здесь, в городе обучаться? Зачем уезжать, если тебе тоже сложно? – Здесь в городе? В этом маленьком городке невозможно обучаться продуктивно и плодотворно. Не делай вид, что ты не понимаешь! – вдруг закричал он. – Я не делаю вид. Да, да, я все понимаю! – с жаром произнесла я. – Но я не хочу, чтобы ты уезжал. Просто представь, что будет со мной после твоего отъезда. Это вечные истерики и депрессия, ты ведь знаешь, что мне трудно мириться с разлукой. Он выдохнул и закрыл глаза, крепко сжимая челюсти. – Я знаю тебя, и знаю, что ты переживешь. Ты всегда была сильной. Пройдет полгода и тебе станет легче. А там уже время пойдет быстрее и ты глазом не моргнешь – я буду рядом. И сама подумай, я могу тебе звонить периодически. Ну, конечно, как только будет возможность. – Алекс убеждал меня, но я отказывалась верить. Просто потому, что я знала, насколько трудно не стоять рядом, не целовать, не обнимать, не смотреть, в конце концов. До того, как он стал моим парнем, я думала, что его отъезд, несомненно, будет печальным, я буду скучать по нему, но как по другу. Теперь же это слишком, слишком больно. Я подошла к нему ближе и обвила руками его шею, так сильно, насколько могла, чувствуя, что глаза кипят от слез. Он обнял меня и когда я ощутила тепло его рук на своей талии, сдерживаться не было никаких сил. Я начала рыдать, впервые он увидел мои слезы. Я так долго плакала у него на плече, что когда хотела сказать ему, как люблю, то оказалось, что сорвала голос. Он шептал мне слова поддержки и утешал, крепко прижимая к своему телу. Мы провели всю ночь вместе, а утром он уехал не прощаясь. На подушке была записка: «Позвоню при первой же возможности. Не скучай. Ты всегда в моих мыслях» И прежде чем я смогла оправиться от разлуки со своим возлюбленным, случилась самая большая и значительная трагедия, которая нанесла мне глубокую рану. Мама покончила с собой. Не объясняя ничего, не подавая никаких тревожных мыслей о себе. Просто ушла из жизни. После похорон, которые прошли как в тумане, где я даже теряла сознание от ужасной головной боли и психологического истощения, я пошла на озеро, то самое озеро, и сидела на камнях в полупрострации, не осознавая до конца, кто я и почему мне в шестнадцать доводиться переживать так много всего. Я не помню, как возвращалась домой, но отлично ощутила царившую тишину в доме, которая так глубоко поселилась во мне, что после этого я всячески избегала одиночества и тишины, лишь бы не слышать этот звенящий ад. Когда я прошла в гостиную, там, на диване, сидела Маргарет; папа, как я позже догадалась, а утвердила мои мысли сестра, заперся в своей комнате. Мэгги тихо плакала, сложив руки на коленях и закрыв лицо руками. Я вдруг впервые почувствовала, что мы давно уже отдалились друг от друга, но, несомненно, должна была поддержать ее. Подойдя к дивану, я присела рядом с ней, и, не говоря ни слова, обняла ее за плечи. Маргарет уткнулась мне в шею и плакала навзрыд. — Я не верю, Джули, я не верю, — прошептала она, — мама не могла так сделать. Она сейчас зайдет к нам и скажет, что все в порядке, правда? Скажи, Джули, правда? — я молчала, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы. — Нет, нет, она здесь! Ты чувствуешь? Она позовет нас к столу и улыбнется. Вот сейчас, сейчас… — и Мэгги стала плакать еще больше, рыдая и вопя, сжимая, сминая мои плечи. — А я шептала одни и те же слова, как мантру: «Все будет хорошо, ты веришь? Все будет хорошо» Маргарет уснула, а я тихо пошла наверх. Когда я вошла к себе в комнату, она мне показалась до ужаса чужой, пустой, неуютной, не моей. Без мамы пропал весь существовавший мир. Я слонялась по комнате, не зная, что делать, как вести себя. Все же решила просто лечь и забыться сном, в надежде на то, что все это ненастоящее. Естественно верить в это я не могла. Я обвела взглядом комнату и вдруг наткнулась на кое-что, лежащее на прикроватной тумбочке. Это оказался конверт. И я уже заранее знала от кого он. От мамы. Дрожащими руками я вскрыла его, и, вытянув оттуда листки бумаги, начала читать: «Джулия, моя дорогая, я не в состоянии описать свои чувства, когда пишу это. Если сейчас ты держишь в руках это письмо, то меня, скорее всего, нет в живых. Не осуждай меня и постарайся простить. Я, как никто другой, понимаю твою боль, и боль твоей сестры, ведь в юности и мне приходилось многое пережить. Ты знаешь, как я люблю тебя и Маргарет. Ты должна меня простить. Я оказалась слабым человеком, морально не способной пережить страдания. Мне нужно во многом тебе признаться, солнышко. И я начну, пожалуй, с самого важного… Тот, кого с детства ты считала своим отцом, на самом деле не родной тебе. Может, ты замечала холодность ваших отношений..? Я — определенно. Постарайся принять это, а я расскажу, как все было. Мне исполнялось семнадцать, когда я встретила твоего папу. Он был незваным гостем на моем дне рождения. Он был сыном врага нашей семьи — Джордана Дриез. Он был настоящим дьяволом, со злым огоньком в глазах и нахальной самодовольной улыбкой. Меня заинтересовала в нем вовсе не внешность, как часто бывает. Я видела, как он держал себя в общении с людьми, кивал в знак согласия, а если был с кем-то не согласен, то мог оспаривать соперника в одно мгновение. Его движения всегда были изящными и грациозными, его уважали в обществе, и на званых вечерах он был почетным гостем. Но не в нашей семье. Джордан Дриез и твой дедушка воевали друг против друга на протяжении сорока лет. Поэтому любая связь с любым из членов его семьи была невозможна, и хуже всего, что это сочли бы за предательство. Я стояла во дворе, возле накрытого стола, с бокалом шампанского в руке. Играла легкая музыка, и распространялась по всему участку. Я наблюдала за ним и за его движениями, восторгаясь, хоть и знала, что этого делать нельзя. В какой-то момент он бегло обвел подворье и остановился взглядом на мне. Я заметила, что его губы тронула нежная улыбка, и подивилась этому, ведь мы совсем не были знакомы. Потом он направился ко мне, а я внутренне сжалась, боясь, чтобы меня не заметили родные. Когда он подошел ко мне и кивнул головой в знак приветствия, я в свою очередь присела в реверансе. — Мисс танцует? — услышала я глубокий баритон. Отказываться было невежливо, поэтому я робко кивнула. Он подал мне руку в поклоне, а вторую держал за спиной, демонстрируя галантные манеры. Я вложила свою в его теплую ладонь, и мы пошли дальше в сад. Остановившись, он притянул меня к себе, а мои руки взметнулись к его плечам. Он повел меня в танце, медленно и профессионально. — Как вас зовут, мисс Барингтон? — начал он. — Амалия, — ответила я. — А вас? — Джон Дриез. — Вы знаете, что вас здесь никто не ждал? И если мой отец узнает, что вы пришли на мой день рождения, влетит не только вам, но и мне. — Почему вы думаете, что нас заметят? Ваш отец, насколько я знаю, сейчас в своем кабинете, попивает бренди и ведет речь со своими пресловутыми друзьями о политических отношениях между США и Мексикой. Вам совершенно не о чем беспокоиться, Амалия. Хотя, как мне кажется, если уж вечеринка в честь дня рождения его любимой дочери, то он, несомненно, обязан присутствовать здесь, — он откровенно насмехался, и меня это выводило, но я знала, что не должна реагировать на его слова. Я попыталась уйти от темы. — Как же вы пробрались сюда? Лезли через ограду? — О, мисс Барингтон, поверьте, среди этого многочисленного народа есть множество тех, кто умеет договариваться с охраной вашего дома. Ваш отец нанимает корыстолюбивых личностей, уж извините за откровенность, — он снова и снова возвращался к одной и той же теме: мой отец сделал не то, построил не там, нанял не тех, купил не то. Я догадывалась, что все его замечания были посредством того, что он слышал от своих родителей, и, наверняка, в особенности своего отца. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать танцевать. Отвечать я не желала, да и он, видимо, не ждал ответа. Я повернула голову в бок, разглядывая пришедших гостей, которые были уже порядком выпившие. Я чувствовала толику вины за то, что не уделяю им должного внимания, танцуя здесь с сыном папиного врага. Мое внимание привлекла лучшая подруга Дэйзи, которая стояла возле своего кавалера, и весело щебетала о чем-то. Я почувствовала нежное прикосновение холодных пальцев к своей шее, и резко повернула голову прямо, встречаясь взглядом с затуманенными глазами мистера Джона Дриез. — Как необычно, — пробормотал он, глядя на мою шею. — Что необычно? — спросила я. — Вы замечали, что у вас родимое пятно в форме звезды? — А… да, замечала. В семье у всех такие, только в разных местах, — рассеянно ответила я, ощущая покалывание на шее от касания. Музыка стихла, снова превращаясь в отголоски звуков. — Что ж, Амалия, с вами приятно общаться, но я вынужден вас покинуть. Кучер ждет, чтобы я отпустил его пораньше, наверняка пойдет в кабак до утра. Надеюсь, скоро встретимся, — он наклонился, беря мою руку в свою, и целуя ее. — Не давайте спуску вашей Дэйзи, она привлекает слишком много ненужного внимания, — сказал он напоследок и стремительно удалился. Я вновь повернула голову в сторону подруги и увидела, что она опять и опять наполняет свой бокал алкоголем, при этом громко разговаривая со своим другом. Гости то и дело оборачивались на звук ее смеха, кривя лицом. Мне ничего не оставалось, кроме как направится к ней, и просить вести себя культурнее. Прошел месяц, а я все еще не видела мистера Дриеза ни единого раза за все это время. Я боялась признаться самой себе, что мне немного не хватает его. Мы всего раз танцевали и я всего раз прикасалась к нему, но каждый раз, вспоминая его прикосновение, мне безумно хотелось еще раз ощутить то же чувство, что и тогда. Моя семья ехала в лошадиной повозке, и время от времени мы остановливались, чтобы зайти в гости к некоторым папиным знакомым. У меня возникало какое-то непонятное чувство каждый раз, когда кто-либо из маминых подруг обнимал меня и слащаво улыбался, говоря маме как ее дочь подросла и стала абсолютно другой, молчаливой и слишком спокойной, и какая я была раньше, активная и веселая. Отчасти некоторые их слова были верными, но мне абсолютно не нравилось то, что они говорили это при мне, совершенно точно зная, что я все прекрасно слышу. Сегодня мне предстояло выдержать около семидесяти человек в нашем доме. Они собирались в честь очередного выигрыша отца в акции, посвященной какому-то влиятельному человеку, попавшему в сложные передряги из-за политических неразберих. Поэтому, как только мы вернулись домой, я позвала к себе свою служащую, чтобы она помогла мне одеться в корсет. Спустя некоторое время в дом начали прибывать первые гости. Папа, как всегда, был чем-то занят в своем кабинете, поэтому встречать первоприбывших довелось мне с матерью. Я совершенно не удивилась, когда увидела гостей, – миссис Журне с ее сыном. На все официальные праздники, банкеты они приходили в числе первых. Знаешь, почему? Потому что любимый и всеми обожающий сын миссис Журне желал лицезреть меня как можно быстрее и постоянно торопил мать, уже достаточно пожилую женщину, скорее посетить наш дом. Сама же миссис Журне никогда не была против быть у кого-то в гостях. Сказывалось это все чрезмерной болтливостью и сплетнями, что порой даже раздражало. Я невзлюбила Мартина еще с детских лет, потому что он всегда казался мне слишком плаксивым, да таким и остался до нынешнего возраста. То, что плаксой и нытиком он был, с этим еще можно было смириться. Но как же я не любила его молчаливость, отрешенный и насупленный взгляд. С него невозможно было выдавить и двух слов, не то, что нормально поговорить. Поэтому я буквально остолбенела, когда мы стояли на крыльце дома, в то время как семья Журне потихоньку выплывала из своей кареты. Мартин заговорил первым! – такого никогда не было, обычно он прятался за спиной мамы, как только подходил к нам, – галантно поклонившись маме, а затем устремив взгляд на меня: – Мисс Барингтон, приветствую вас, – проговорил он чистым уверенным твердым голосом. – Рад встретиться снова при таких благоприятных обстоятельствах. Как ваши дела? С минуту я просто стояла, не в силах выговорить ни слова. Вот удивил, так удивил! Держится уверенно, не опуская глаза. И это плакса-молчун Мартин? – Все просто прекрасно, спасибо, – наконец проговорила я. Голос не выдал удивления, уже хорошо. Мама с миссис Журне обменялись несколькими любезностями и вошли в дом. Я осталась стоять на крыльце и встречать остальных гостей. Приблизительно час спустя все уже собрались, и дом был набит до отвала.