Колыбельная для монстра

— Гори, сияй из темноты, Скажи мне, звездочка, кто ты? — напевает она. Через маленькое окно под самым потолком в комнату проникает свет. Он пытается разогнать царящую вокруг тьму, но всё бесполезно. Тьмы слишком много. Она везде: прячется по углам, выглядывает из-под кровати, намертво прикрученной к полу, стучит дверями, хлопает открытыми окнами в коридоре южного крыла... В самом мрачном углу, сгорбившись, сидит женщина. На ней пижама с неимоверно длинными рукавами, потому что привычка сгрызать ногти до крови пугает персонал. Сама женщина пижамы ненавидит, но еще сильнее презирает длинные рукава, пытающиеся задушить её каждую ночь. Они мешают спать, и временами ей кажется, что не будь у нее рук, то за спиной могли бы вырасти крылья. Тогда она ощущала бы себя свободнее, словно птица из теплых стран — о них она читала (а может быть, не только читала — видела) когда-то в той, другой жизни. Время давно стерло из ее памяти подробности. Остались лишь яркие образы райских птиц — буйство красок, ассорти из звуков. — Над миром ты струишь свой свет, Как драгоценный самоцвет. Она прижимает колени к груди и покачивается в такт колыбельной. Ей хорошо, спокойно. Может быть, потом всё будет по-другому, настанет ночь, она принесет суматоху, волнение и боль, но сейчас всё хорошо, и лишь это имеет значение. Где-то в глубине коридора за массивными дверями слышится слабый, едва различимый скрип. Мысли о теплых странах на какое-то время обманывают ее слух. Ей мерещатся плеск бьющейся о борт воды, скрип мачты, крики чаек. Только звук всё ближе, и реальность окутывает ее ледяным туманом. Теперь она ощущает, насколько холодно в этом проклятом месте… Холодно и страшно. Скрип-скрип, скрип-скрип, тук-тук, тук-тук… Какая-то тележка катится по коридору, подпрыгивая на щелях между старыми досками, и останавливается у двери. С грохотом падает металлическая заслонка, прикрывающая отверстие, через которое санитары подают пищу. — Гори, сияй из темноты, Скажи мне, звездочка, кто ты? Скрежет и удар: металлическая тарелка — такая же, как сотни, тысячи других тарелок — скользит по блестящим пазам на пол. Заслонка закрывается вновь. Женщина ждет, но гость прячется за дверью. На четвереньках (она давно уже разучилась ходить как все) женщина бежит к двери, стараясь не спугнуть его топотом. Волосы падают на лицо, но заправить их за ухо — значит увидеть собственные окровавленные пальцы, потому она не решается. В полумраке женщина шумно втягивает воздух, пытаясь уловить запах металла — горячей густой крови. Из тарелки на нее смотрят невозможно зеленые глаза. Смотрят не мигая. И больше на блюде ничего нет. Женщина уверена, что глаза не в ее вкусе, так что ужин она решает пропустить. Она пачкает тонкий палец в крови, облизывает его, закатив глаза от удовольствия, и не мешкая возвращается в темный угол. Он скоро вернется, только закончит свои игры. И его нужно будет накормить, уложить спать и поцеловать на ночь. — Гори, сияй из темноты…