Крутое пике

      Всё тело полыхало огнём, плечо разрывало резкой пульсирующей болью, а сладковатый запах горелой плоти проникал даже сквозь туман головокружения. Если бы Джон Уотсон верил в ад, то решил бы, что уже там оказался. Досрочно. Хотя кто в такое время мог знать, когда придет его срок, если каждый прожитый день радовал нечаянной удачей, при этом постоянно рискуя стать последним. Джон и так мог считать себя везунчиком: почти триста боевых вылетов, семнадцать сбитых немецких самолетов – и ни одной царапины. Любимчик Фортуны, как считали друзья и знакомые, обычный, но осмотрительный парень, как думал он сам. Но, несомненно, любому везению когда-нибудь да приходит конец. Так произошло и в этот раз.       Но и теперь, несмотря на случившееся, Уотсон всё равно умудрился вывернуться. Ведь он не разбился в смертельном пике, сумев в последние секунды совладать с подбитым самолётом, и не сгорел в кабине заживо, а благополучно приземлился, даже не попав при этом в плен. Хотя все последние события Джон помнил лишь обрывками, но в одном был полностью уверен: он не у немцев. Сквозь шум в ушах он слышал французскую речь, чувствовал, что его довольно аккуратно куда-то несли или везли, стараясь по возможности облегчить страдания. Временами к нему кто-то подходил, пытаясь перевернуть или поменять повязку, затем он, казалось, оставался в полном одиночестве.       Несколько дней прошли как во сне. Урывками он выныривал из мутного состояния, а потом снова засыпал, преследуемый бесконечной усталостью и болью. Единственное, что он отчётливо ощущал, – это скребущая горло жажда и благословенные капли влаги из подносимой к губам железной кружки.       Он даже не знал, кто ухаживает за ним. Иногда ему казалось, что он видит поблизости седую высокую женщину в темном платье, а иногда она казалась ниже и полнее, приобретая черты его матери, ласково его успокаивающей, и он со стоном звал её, пытаясь выловить родной образ в клубящейся пустоте. Порой он как будто слышал рядом тихий разговор, низкий мужской голос что-то настойчиво объяснял или спрашивал, но он всё равно не мог разобрать ни слова. Тех нескольких фраз на французском, которые он наскоро выучил по разговорнику перед началом кампании, явно не хватало, чтобы разобрать быструю речь. Хотя иногда он вообще не был уверен, что говорят по-французски, и тогда слова приобретали какое-то таинственное сказочное звучание, напоминая заклинания волшебников из детских сказок.

***

      Неизвестно, сколько дней Джон провёл в таком состоянии, но сегодня он почувствовал, что в нём что-то изменилось. Он медленно открыл глаза и увидел вокруг не окружавшие его всё последнее время расплывчатые неопределённые предметы, похожие на фантазию декоратора-импрессиониста, а небольшую, довольно светлую комнату, с грубой, но вполне обыкновенной мебелью. Осмотревшись по сторонам, он различил стол и несколько стульев и громоздкий то ли комод, то ли сундук в дальнем углу. А ещё он почувствовал голод. Ел ли он что-то во все предыдущие дни, Уотсон не помнил, но сейчас явно ощутил, что не против тарелки супа или чего-нибудь ещё более существенного. Он осторожно пошевелился и, успокоенный отсутствием ставшей уже привычной боли, попытался сесть. Левая рука совсем не слушалась, поэтому рассчитывать на многое не приходилось. Но оглядев себя, он отметил, что всё не так плохо, как казалось ему прежде. Плечо перетягивала тугая неудобная повязка, ещё пара бинтов была на груди и запястьях, но в остальном никаких заметных повреждений не было. Если раньше ему казалось, что с него заживо содрали чуть ли не половину всей кожи, то сейчас он с удивлением убедился, что раны не так ужасающи.       Преодолев приступ слабости, Уотсон попытался встать. В комнате никого не было, а ему было необходимо проверить, где же всё-таки он находится. Он спустил босые ноги на шершавый деревянный пол и подошёл к окну. Снаружи зеленел свежей листвой густой лес. Сколько же времени он провалялся здесь? Вылетая на своё последнее задание, он видел из кабины самолёта только голые поля, с едва проклёвывавшимися первыми ростками, а сейчас густая трава покрывала всё кругом сплошным изумрудным ковром. – Месье! Нет! – внезапно раздался за спиной взволнованный голос.       Джон обернулся и увидел у порога высокую пожилую женщину с кувшином в руках. Продолжая говорить что-то ещё, но очень быстрое и неразборчивое, она направилась в сторону Уотсона и стала мягко подталкивать его в сторону кровати, взволнованно повторяя: – Лежать, лежать.       В принципе, Джон и не собирался сопротивляться, потому что сам уже почувствовал желание лечь обратно, но всё же, поймав заботливую сиделку за руку, спросил: – Где я? – Помощь… Друзья… – женщина с улыбкой произнесла эти, казалось бы, всё объясняющие слова и снова стала подталкивать его к постели. – Хорошо, да, – Джон не стал настаивать, поняв, что большего всё равно сейчас не добьётся.       Женщина, успокоенная его покорностью, торопливо вышла. Но теперь Джону уже не хотелось спать. Он явно шёл на поправку, и прояснившаяся голова требовала себе хоть какого-нибудь занятия.       Пока он старался хотя бы приблизительно определить место своего нахождения и план дальнейших действий, дверь снова открылась и появилась уже знакомая женщина с миской ароматного бульона. С улыбкой она поставила её рядом с Джоном, настойчиво вкладывая ему в руки ложку. Слов тут больше и не требовалось. Он с благодарностью принял пищу, и ещё никогда она не казалась ему такой вкусной.

***

      Вечером к нему в комнату пришёл мужчина. Лет около сорока, в синем рабочем комбинезоне, он сначала внимательно оглядел Джона, подмечая какие-то ему одному видимые детали, а лишь потом произнёс на довольно сносном английском: – Добрый вечер! – Здравствуйте! – Джон был очень рад увидеть кого-то, с кем мог поговорить с надеждой быть понятым. – Спасибо вам за всё, но у меня к вам много вопросов. – Я отвечу на всё, что смогу, – ответил мужчина. Он, прихрамывая, подошёл к стулу и придвинул его ближе к кровати. – Вижу, вам уже лучше и вы наконец-то пришли в себя. Признаюсь, мы очень волновались - ваше состояние было крайне тяжёлым, но теперь худшее должно остаться позади. Как вас зовут? – Джон, – сразу же дружелюбно представился лётчик, но в голове моментально пронеслись предписанные уставом правила поведения в плену, и он добавил: – Джон, но большего сказать не могу. Простите. – Ну что же, мне пока достаточно и этого. Очень приятно. Меня зовут Поль Маршан, и, надеюсь, вы уже поняли, что находитесь у друзей.       Из его разъяснений выходило, что Джон был сбит в лесу недалеко от их дома и Поль с матерью подобрали его, пытаясь спасти. Они были простыми крестьянами, предпочитали не вмешиваться в политику, но не могли сознательно оставить человека умирать. Впрочем, Уотсон и сам догадался о чём-то подобном. Если бы эти люди сотрудничали с фашистами, то он бы уже давно находился не в их доме, а где-нибудь в подземельях гестапо. – У нас есть очень дальние родственники, которые знают некоторых людей из Сопротивления, – осторожно продолжал Поль. – Как только появится возможность, мы попробуем связаться с ними и переправить вас на родину. – Спасибо! – Джон был искренне благодарен за помощь. – Я очень ценю ваше участие! Постараюсь сделать всё, чтобы не причинять вам лишних хлопот. – Для вас пока самое важное – это быстрее встать на ноги. Наш дом стоит в лесу, сюда редко кто заходит, но всё равно долго находиться здесь может быть опасно. У нас есть небольшой погреб, и в случае тревоги вам нужно будет переждать там. Мама вам завтра всё покажет. Она почти не говорит на английском, но немного понимает. Если вам понадобится что-то особенное, подождите до вечера, я снова зайду и мы сможем всё обсудить.       Уотсону оставалось только благодарить своих великодушных спасителей.

***

      Прошло всего несколько дней, а Джон чувствовал себя неизмеримо лучше. На свежем воздухе, в спокойной обстановке, с полноценным питанием – казалось, что он внезапно вернулся в прошлое, снова приехав на каникулы в загородный дом своих бабушки и дедушки. Как будто кругом и не было смерти, разрушений и войны. Раны затягивались очень быстро, и если рука ещё не полностью обрела подвижность, то всё остальное было практически в норме. Возможно, всё дело было в жутко вонючей мази, от одного запаха которой его чуть не выворачивало наизнанку. Но настойчивая хозяйка, одним суровым взглядом отметающая любые возражения, каждый день натирала ею воспалённые ожоги, творя чудеса исцеления.       Женщину звали Марта. Внешне совершенно не похожая на мать Джона, она неуловимо напоминала ту своими манерами и бесконечной заботой. На все попытки Уотсона предложить свою помощь и сделать что-то в доме по хозяйству она с истинно французским шармом живо всплескивала руками и испуганно приговаривала: «Больной мальчик, нельзя, нельзя», но потом так же быстро соглашалась, постепенно подсовывая всё новые задания и продолжая с тем же воодушевлением благодарить за сделанное.       Джон довольно быстро освоился в приютившем его доме. Он уже без проблем выходил на улицу, делал что-то на огороде, приносил воду и даже один раз попытался намолоть муки на стоявшей неподалёку заброшенной мельнице. Это ему предсказуемо не удалось, но искренний смех увидевшей его, белым привидением возвращавшегося в дом, Марты, позволил искупить все обидные неприятности неудачного опыта.       Правда иногда, посреди ночи, ему приходилось просыпаться от какого-то подозрительного шума. В доме раздавались приглушенные голоса, скрипели двери, что-то стучало по деревянным ступенькам. Джон думал, что, возможно, хозяева дома не такие уж равнодушные крестьяне, не желающие иметь отношения к происходящему в собственной стране, какими хотели казаться. Но он не мог упрекать их за скрытность. Как ни посмотри, он сам был чужаком, старавшимся умолчать слишком о многом, поэтому вряд ли мог рассчитывать на безоговорочное доверие с противоположной стороны.

***

      Погода в этом году щедро дарила прекрасные дни. Хотя, как успел выяснить Джон, была только первая половина мая, жара стояла, как в середине лета. Утром, после ставшего уже привычным завтрака из парного молока и свежих яиц, Джон решил выйти из дома и пройтись по лесу. Он, хотя и опасался каких-либо непредвиденных случайностей, не мог более целыми днями сидеть дома.       Мадам Марта дала ему кое-что из одежды своего сына, и теперь он (как искренне надеялся) выглядел обыкновенным французским крестьянином. Русые волосы за последнее время сильно отросли, значительно отдалив его внешний вид от прописываемой уставом нормы, и он, глядя на себя в зеркало, мог лишь усмехаться такому непривычному отражению.       Проходя мимо маленькой дверцы в тайный подвал, показанный ему в качестве возможного укрытия в случае опасности, Джон услышал раздававшееся оттуда странное шипение. Но, насколько он знал, кроме бочек с соленьями и старых садовых инструментов там ничего не было. Уотсон остановился, заинтересованный необычным звуком, и уже протянул руку к углублённой в стену щеколде, когда услышал громкий крик: – Жан! Жан! – голос мадам Марты звучал испуганным, как никогда.       Он быстро развернулся и бросился в сторону кухни. Хозяйка стояла около стола и в неописуемом расстройстве смотрела на разлившуюся по всему полу воду. Она со смущением сунула в руки Джону пустое ведро и начала подталкивать его в сторону двери. Поняв безмолвную просьбу, Уотсон направился к реке.

***

      Казалось, что работа по дому будет просто бесконечной. Джон, урожденный горожанин, всегда довольно смутно представлял себе метаморфозы пищи до её появления в лавке зеленщика или молочника. Здесь же, на ферме, всё это было понятно, но чрезвычайно утомительно. Вода, всегда без проблем лившаяся из крана в его лондонском доме, тут обладала невероятной способностью просачиваться, словно сквозь сито, оставляя после себя лишь пустые ёмкости. И после обеда, он, вздохнув, уже без напоминаний взял вёдра и отправился к речке. Благо, она текла совсем рядом и была потрясающе чистой. Потому что Уотсон с трудом представлял себе, что смог бы даже под дулом пистолета проглотить стакан воды, зачерпнутый из Темзы.       Приобретённые в последнее время обязанности по дому немного смиряли его с собственным печальным положением: раненый, в чужой стране, вдали от родственников и друзей, могущий рассчитывать только на бескорыстную помощь чужих людей. Ему не терпелось скорее вернуться в Англию и вновь оказаться в строю, сесть за штурвал ставшего почти родным «Харрикейна» и внести свой вклад в дело будущей победы. Но пока приходилось лишь смиряться и ждать.       Поль, зашедший проведать лётчика два дня назад, туманно намекал о возможности переправки на родину, но, учитывая все сложности оккупации, ускорить процесс было невозможно.       Джон, погружённый в безрадостные мысли, шёл по направлению к реке, пробираясь по узкой, почти заросшей, тропинке. Раздвинув ветви склонившихся по берегу ив, он вышел на берег и на секунду зажмурился от яркого, отражаемого водой солнечного света. Открыв глаза, он замер в изумлении. Джон был здесь не один. Совсем рядом от него купался молодой высокий мужчина. Совершенно обнажённый. Он стоял почти посередине неглубокой речки, и искрящиеся брызги слетали с длинных темных волос. Казалось, ещё никогда Джон не видел столь совершенного тела. Белоснежная гладкая кожа, широкие плечи, длинные стройные ноги и узкая талия – он напоминал мраморную статую античного бога из Лондонского музея. Во всяком случае, так показалось Джону.       Мужчина развернулся, зачерпывая ладонями прозрачную воду, и неожиданно тоже увидел Джона. Тот так и стоял, не двигаясь, поражённый открывшимся зрелищем. Встретившись глазами с незнакомцем, он неловко шарахнулся в сторону, как вор, застигнутый на месте преступления, и забормотал скомканные извинения на английском (все немногие французские слова разом вылетели из ставшей почти пустой головы). А мужчина, казалось, не испугался и даже не смутился. Он выпрямился, пристальнее вглядываясь в Уотсона, и Джон сразу же покраснел так, как будто это он попал совершенно голым под взгляд командира эскадрильи. Незнакомец, насмешливо улыбаясь, приветственно взмахнул рукой. Джон тут же развернулся и почти бегом бросился обратно.       Не разбирая дороги, Уотсон двигался по направлению к дому. Но, чувствуя, что сейчас не в состоянии никого видеть и слышать, он свернул куда-то в густой подлесок и, пройдя ещё несколько шагов, уселся прямо на землю под раскидистым дубом. Мысли, до этого отгоняемые спешкой и волнением, тут же вернулись с удвоенной силой. А Джон так надеялся, что всё уже прошло, что больше никогда он не столкнётся ни с чем подобным! Ведь тогда, три года назад, ему могло просто показаться, и с тех пор ни разу у него не возникало проблем с его внезапными неестественными наклонностями.       Память тут же услужливо подкинула старательно вычеркиваемую картинку: окончание лётного училища, вся их группа в пабе после распределения, и Себастьян, ближайший друг в последние полгода, страстно целующий его в душной темноте коридора. Тогда он списал всё на алкоголь, неизвестность перед грядущим, неудачную шутку. Да он находил сотни причин, пытаясь доказать себе, что это ничего не значило. Но сам при этом себе не верил. Наверное, именно поэтому, из страха и малодушия, он даже не ответил на письмо, пришедшее в его новую часть через две недели. Выбросил, не читая, взглянув только на имя отправителя. Предал дружбу, испугавшись большего, и с удвоенным усердием принялся строчить длиннейшие и скучнейшие послания Саре, дочери друзей семьи, всем своим поведением стараясь поддержать пошатнувшуюся было нормальность.       А теперь все годы усилий, вся тщательно выпестованная нормальность разбилась одним единственным взглядом, рассыпалась на сотни мелких осколков подобно сверкающим каплям на коже обнажённого незнакомца. Джон уже не мог обманывать себя: он никогда в жизни не был так возбуждён, даже во время бурного романа с миленькой медсестрой из армейского госпиталя, где он бывал настолько часто, что его стали называть не иначе, как доктор Уотсон. Но все это ни шло ни в какое сравнение с тем, что он почувствовал сегодня, в те несколько минут, когда увидел перед собой самого прекрасного мужчину на земле.       Джон брёл обратно, весь поглощённый своими мыслями, и только подойдя к дому, заметил в руках пустые вёдра. Но вернуться назад решимости не хватило. Стараясь не попасться на глаза Марте, он тихонько проскользнул в комнату и с размаху бросился на как будто траурно заскрипевшую кровать.