Крутое пике

      Возвращение на родину запомнилось Джону бесконечной чередой дорог, остановок, пересадок, укрытий и снова дорог. Он старался отогнать от себя тревожные мысли и, в особенности, воспоминания о Шерлоке. Такой настрой позволял думать лишь о текущих проблемах, не загадывая на будущее, которое и без того было слишком неопределённым. Жить только сегодняшним днём – именно этого сейчас и хотелось. К счастью, друзья Поля оказались прекрасными организаторами и почти без непосредственного участия самого Джона смогли обеспечить его успешную переправку. А Джон был отстранён и печален, чем, вероятно, подтверждал звание истинного англичанина в глазах активных французов. Лишь когда Уотсон оказался по другую сторону Ла-Манша, он наконец-то смог вздохнуть полной грудью, почувствовать, что худшее осталось позади. Наверное, правы были мудрецы, когда утверждали, что дома даже воздух бодрит и излечивает.       Едва ступив в порт Дувра, он связался с военным командованием, чтобы сообщить о своём возвращении. С бумагами получилось разобраться на удивление быстро, и Джону или благодаря хорошему настроению начальства, или по неизменной своей везучести, удалось получить два дня отпуска, чтобы навестить родных. Не теряя ни минуты, он отправился на вокзал. Расписания не было, и он метался по перрону, выясняя, когда отправится ближайший лондонский поезд. В результате до столицы он добрался только к вечеру, потратив почти целый день на дорогу, и сразу же направился к дому. Он не был в Лондоне больше года и теперь шёл по знакомым местам, одновременно узнавая и не узнавая родного города: заколоченные окна, дым от частых пожаров, развороченные мостовые и целые уничтоженные кварталы.       Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее сжималось сердце от нехорошего предчувствия. И едва он завернул за угол, стало ясно – возвращаться ему больше некуда. От дома остались одни руины. Кое-где завалы уже разобрали, но было понятно, что после прямого попадания бомбы выжить вряд ли бы кто-нибудь смог. Джон потерянно остановился напротив груды разбитых кирпичей, не зная, что делать. Их квартира была на третьем этаже внушительного эдвардианского здания, а теперь на этом месте были только развалины. Вероятно, дом был разрушен несколько дней назад, потому что спасателей вокруг уже не было, а руины успели обнести ограничительной лентой. И никого, кто мог бы ему помочь или просто сказать, что случилось.       Уотсон направился в мэрию, надеясь хотя бы там узнать что-нибудь о судьбе своей семьи. Огромное количество народа наполняло небольшое здание, усталые чиновники сновали из кабинета в кабинет, посетители сидели и стояли в коридорах. Он попытался узнать, к кому ему обратиться, но лишь после нескольких часов бесконечных перенаправлений ему сообщили, что миссис Анабелла Уотсон погибла после авианалёта 26 мая 1944 года. Мисс Гарриет Уотсон среди погибших не числилась, но о её судьбе ничего известно не было.       Лишь когда Джон, вконец измотанный, вырвался из душного помещения на улицу, он смог осознать полученные известия. Дома не было, семьи тоже. На него навалилась пустота и отчаяние. И полученные дни отпуска казались сейчас совершенно ненужными. Он молча развернулся и отправился обратно на вокзал, решив немедленно вернуться в расположение части. Сейчас он был нужнее там, и вся его жизнь будет посвящена борьбе с врагом.

***

      Весна 1945 года встретила Джона Уотсона торжеством Победы и рутиной демобилизации. После войны ему остались легкая хромота от ещё одного ранения, крест «За лётные боевые заслуги» и полная растерянность перед будущим.       Джону некуда было возвращаться. Хотя ему удалось разыскать Гарриет, и это было, вероятно, счастливейшее событие за весь прошедший год, но сестра уехала из Лондона и сейчас собиралась обосноваться в Манчестере со своим таинственным женихом, о котором сообщила Джону слишком мало и скупо.       Радость и невероятная эйфория от наступления долгожданного мира грозили так же легко перейти в подавленность и пессимизм. Поэтому, не давая себе времени на сомнения и размышления, Джон вместо билета до Лондона купил билет на самолёт до Руана. Он толком не знал, что будет делать во Франции, но мысли о Шерлоке гнали его вперёд. Уотсон не мог отказаться от пусть призрачной, но возможности встречи, даже если всё уже в прошлом. Во всяком случае, не для Джона, поэтому он должен был хотя бы попытаться. А ещё ведь существовала мадам Маршан. Он был бесконечно благодарен ей за всё, что она сделала для него: если бы не они с Полем – вряд ли бы он вообще выжил. К тому же она чем-то напоминала ему мать, отсутствие которой сейчас ощущалось особенно глубоко.       У Джона в последние месяцы, когда вылетов стало меньше, а исход войны был практически предрешён, неожиданно появилось свободное время, и он взялся за ускоренное изучение языка союзников. Ему казалось, что это хоть как-то сближает его с Холмсом. Он записался на курсы при их части и исправно посещал их три раза в неделю, делая домашние задания и тренируя произношение. К сожалению, особых успехов он не добился и по-прежнему говорил с уморительным акцентом, заставляющим его милую преподавательницу-француженку фыркать от смеха.

***

      Джон прилетел в Руан утром, и какой простой и быстрой показалась дорога на этот раз. Он вспомнил, как год назад несколько дней пробирался до города, укрываясь от немецких патрулей, прячась в старых телегах, прикрытых сеном, и водосточных канавах. А теперь он просто нанял в аэропорту автомобиль и доехал до фермы всего за пару часов.       Мадам Маршан, казалось, почти не изменилась. Высокая и статная, она всё так же бойко хлопотала на улице, занимаясь своим обширным хозяйством. Увидев Джона, входящего во двор их дома в шляпе и новом габардиновом костюме, приобретённом специально для этой поездки, она чуть сощурила глаза, пытаясь разглядеть нежданного гостя, а потом замерла на мгновение, узнавая, и бросилась вперёд с порывистостью юной девушки: – Жан, мальчик мой! Какой красавчик! – запричитала она, одновременно смеясь, плача и обнимая Джона. – Я всегда знала, что ты везунчик! Как хорошо, что с тобой всё в порядке и ты приехал навестить Марту.       Она тут же потащила Джона в дом и принялась усаживать за стол, будто он по-прежнему раненый и истощённый лётчик, подобранный ею в лесу и нуждающийся в постоянной опеке. – Я всегда замечала, что ты любишь поесть, дорогой, – вогнав Джона в краску, прощебетала она. – Раньше у нас было не слишком хорошо с продуктами, но сейчас-то я смогу угостить тебя настоящей нормандской уткой и пирогом.       Джон, растроганный столь тёплым приёмом, смущался, терялся и не знал, как отбиться от накрывшей его с головой заботы. Но мадам Маршан и слышать не желала ни о каких отговорках, настойчиво удерживая его в доме и в поле своего зрения.       За обедом, который показался Джону просто королевским, она рассказала, что Поль переехал в город и теперь навещает её совсем редко. Скучать ей, конечно, некогда, но всё равно, гостей она очень ждёт и любит. А ещё она собирается выписать новую электровзбивалку для молока (видела такую в журнале) и делать масло. А то со старой трудновато становится управляться. Мадам Маршан говорила без умолку, почти не давая вставить ни слова. И Джон был этому даже рад. Ему почти нечего было рассказать о себе. Узнав о гибели его матери, Марта не стала выяснять детали, стараясь не развивать болезненную тему, а просто сказала, что война отняла и разрушила слишком многое и теперь всем остаётся только хранить утраченное в памяти и жить дальше.       Чуть позже, когда обед уже подходил к концу, Джон, наконец, выбрал момент и задал основной вопрос, ради которого он, честно говоря, и приехал. Стараясь не показаться чрезмерно заинтересованным, он осторожно спросил у женщины, что слышно о Шерлоке. – О, очень жаль. Шерлок как уехал тогда, так и не возвращался, – печально сообщила Марта. – Я очень надеюсь, что с ним всё хорошо, ведь он такой неосторожный…       Сердце неприятно сжалось. Джон не хотел предполагать худшее, после войны многих разметало по разным сторонам, известие вполне ожидаемое, тем более он сразу убеждал себя не надеяться на многое, но всё равно было больно. Последняя надежда на встречу исчезла.       Перед отъездом он на всякий случай оставил Марте адрес, взяв с неё обещание писать, если что-нибудь понадобится, да и просто так. И если вдруг Холмс вернётся. Мадам Маршан посмотрела на него с неожиданной проницательностью, пригладила морщинистой рукой растрепавшиеся русые волосы и со всей серьёзностью сказала: – Если я что-нибудь узнаю – то обязательно сообщу. Я понимаю.

***

      Уотсон вернулся в Лондон. Что бы ни случилось, нужно было думать о будущем, как бы он ни хотел вернуть что-то из прошлого. Он поступил в университет на медицинский факультет. После всех виденных смертей и пережитых ужасов Джон мечтал спасать жизни и помогать людям. Сейчас, когда мирная жизнь только начинала налаживаться, он был уверен, что профессия врача будет как никогда необходима возрождающейся стране. Хотя Джон оказался старше большинства студентов на курсе, его это не смущало. Он был общителен и дружелюбен и быстро обзавёлся новыми приятелями. Он серьезно относился к занятиям, стараясь восстановить забытое и узнать новое, и к нему частенько обращались за помощью.       К сожалению или к счастью, но отсутствие личной жизни тоже помогало успехам в учёбе. Нет, он не был лишён внимания со стороны представительниц прекрасного пола, скорее наоборот. Серьёзный и привлекательный, прошедший войну, он казался надёжнее и интереснее их ровесников. Но Джон, одинаково приветливый со всеми, ни с кем не переводил дружеские отношения в романтические. Если встреча с Шерлоком и оставила что-то, кроме разбитого сердца, то это возможность Джону разобраться в самом себе. Он перестал обманываться насчёт своих предпочтений. Его не интересовали девушки. А насчёт мужчин – это было слишком сложно. Либо он был не способен к новым потрясениям, либо просто не встретил никого, способного его поразить, никого, подобного Холмсу. Во всяком случае, пока он замирал, теряя нить разговора, лишь увидев случайно мелькнувшие в толпе тёмные кудри или высокую фигуру, он и представить себе не мог интерес к кому-то другому. Иногда Джону казалось, что Шерлок просто взял и перевернул всю его жизнь и ему теперь никогда не собрать её по-прежнему.       Уотсон снял недорогую квартирку на Бейкер-стрит, состоящую из спальни и крохотной гостиной, в которую помещались лишь диван и два кресла, а чтобы пройти на кухню, нужно было перешагивать через журнальный столик. Но это его особо не волновало; всё его существование сейчас было беспокойным и каким-то временным, будто он делал всё начерно, так и не определившись полностью в своих стремлениях, поэтому об уюте он предпочитал волноваться в последнюю очередь.       Он частенько допоздна оставался в университете, а потом и дома подолгу корпел над книгами. Его комната больше напоминала филиал библиотеки, чем обычное жильё; учебники и пособия, при отсутствии всякой другой подходящей мебели, громоздились на столе, диване и в коробках. И хотя разум его был постоянно занят, но сердце пустовало.

***

      Джон шёл по Бейкер-стрит, залитой прозрачным осенним солнечным светом, а под ногами шуршала золотая листва. Октябрь в этом году выдался на редкость безветренным и тёплым, и он ещё ни разу не надевал куртку, обходясь одним пиджаком. Настроение было под стать погоде, такое же светлое и умиротворённое. Сегодня он не стал задерживаться после занятий, решив поработать над докладом дома, поэтому мог сполна насладиться приятной дневной прогулкой.       Задумавшись, он почти не заметил человека, сидящего на ступеньках его крыльца. Сначала он решил, что это какой-то бездомный, которых до сих пор много бродило по лондонским улицам. Но было что-то неуловимо знакомое в тонкой изящной фигуре. Странная кепка не давала рассмотреть лицо, и Джон чуть замедлил шаг, стараясь приглядеться получше и в то же время не давая воображению слишком разыграться. Память частенько играла с ним злые шутки, подкидывая желанные образы в самый неподходящий момент. Но мужчина слегка пошевелился, поднимая лицо к солнцу, и сомнений не осталось. – Шерлок! – Джон не смог удержаться от удивлённого счастливого вскрика.       Уже через секунду он стоял рядом, не зная, что ещё сказать и сделать. Все слова разом испарились из головы, а бескрайняя радость вытеснила любые разумные мысли. – Шерлок, это ты, – ещё раз бессмысленно повторил он, переминаясь на месте и как будто не решаясь поверить своим глазам. – Конечно, я, – тоже слегка неуверенно ответил Холмс. – Не думаю, что так уж сильно изменился. – Ты в Лондоне? – задал ещё один нелепый вопрос Джон. Больше всего ему хотелось сейчас схватить Шерлока в объятия и никогда больше не отпускать, а вместо этого он стоял у порога собственного дома и нёс какую-то чепуху. – Да, как видишь. – Это просто замечательно. Но как ты меня нашёл? – Ну, с такой распространённой фамилией и страстью к переездам это было не слишком просто, – усмехнулся Шерлок. – Но, естественно, я справился.       Немного позабытый, но такой родной голос с нотками ехидства слегка разрядил натянутую обстановку. Уотсон наконец собрался и смог повести себя как и положено воспитанному человеку, пригласив Холмса войти в дом. – Я всегда замечал, что ты немного заторможен, – не преминул сообщить Шерлок в своей обычной насмешливой манере. – Но за то время, что я здесь, успел заметить, что это присуще большинству англичан.       Холмс, похоже, почувствовал себя вполне свободно, вновь переходя к своим вечным французским колкостям. Как будто и не было всех этих прошедших месяцев и они расстались всего пару дней назад. Он стремительно вошел в гостиную и, элегантно переступив неразобранные завалы вещей, по-хозяйски расположился в одном из кресел. Джону пришло в голову, что только сейчас, с одним лишь его появлением, неуютное жилище наконец-то стало выглядеть настоящим обитаемым домом. – Чаю? – заинтересованно спросил он, стремясь не показать слишком явный восторг от одного лишь вида Холмса в своей квартире. – Не откажусь.       Джон умудрился приготовить напиток в кратчайшие сроки, моментально вскипятив чайник и не погрязнув в поисках дополнительной посуды. Уже через пять минут они степенно сидели и беседовали в гостиной с дымящимися чашками в руках. – Надолго ты здесь? Что собираешься делать? – спросил Джон, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Холмс приехал, был рядом, но он не чувствовал полной уверенности в том, что прошлое так же важно и ценно для него, как и для самого Джона. Шерлок был так спокоен и невозмутим, что Джон боялся какой-либо неосторожностью нарушить неведомый ему план, идя словно по минному полю и не зная, где может рвануть, а где совершенно безопасно. Ему хотелось задавать совершенно другие вопросы, а лучше вообще не тратить время на разговоры, но он хладнокровно сидел и вёл светскую беседу с мужчиной, о котором страстно мечтал и которого не мог забыть всё это бесконечное время.       Холмс внимательно посмотрел на него, словно ища какой-то подспудный смысл в этих банальных фразах и, вероятно, всё-таки его обнаружив, нарочито задумчиво ответил: – Ну, потренирую английское произношение, которое ты имел наглость весьма необоснованно критиковать. Мне, пожалуй, будет полезна практика с носителем языка в естественной обстановке. – Но ты же понимаешь, что это очень длительный процесс? – сердце Уотсона замерло от скрытого подтекста, вкладываемого в обычный вопрос. – Джон, ты ведь должен знать – я готов потратить сколько угодно времени, чтобы добиться совершенства. Дело только за тобой.       Теперь Холмс смотрел ему прямо в глаза, и, казалось, это и было тем единственным жизненно важным ответом, которого так ждал Джон. Стремительно поднявшись с места, Уотсон подошёл к Шерлоку, выдёргивая того из кресла, и с силой прижал к себе, наконец-то ощущая самого обожаемого и ожидаемого мужчину в своих объятиях: – Совершенство – это ты, – прошептал он сквозь поцелуй, исполняя острую потребность последних минут, и кажется, вообще всей своей жизни. – Возможно, у тебя есть один недостаток – слишком много лишних слов, когда достаточно только одного, но это исправимо. – Ну, ты же наконец догадался – а этого достаточно, – ответил Шерлок, как всегда, оставляя последнее слово за собой.