Двадцать пятый кадр

Кадр двадцатый Найвы не устают и не тяготятся однообразием неизменного распорядка дня. Работы много. Больных надо каждое утро мыть, брить. А уж кормить их и менять двадцать четыре загаженных постели приходится, по крайней мере, четыре раза в сутки. Но в этой комнатке как будто светлее – так ясно улыбается искусанными губами темнокудрый парень на койке. – Укольчик, Ким, – предупреждает подошедшая к нему Лиола. – Спасибо, натиль. Вы ангел. Спасибо, – с искренней любовью говорит Ким ей и вставшему по другую сторону маленькому хрангийцу, – Вашими руками действуют Великие Богини. Они всегда посылают ангелов, которые принимают облик наших близких. Брызнувший струйкой шприц. Острая, как его игла, боль. Благословенна капля страдания, освобождающего от не прощаемого греха неисполнения долга. Мы заслуживаем кары. Вышние справедливы. И бесконечно добры. Наша боль – это только искупление… – Руку не освободите? Хотя бы одну, правую? – спрашивает он кротко, – Хоть на секунду. Я всего лишь хотел бы осенить себя и вас священным знамением… Лекарство действует быстро. Ласковая истома растворяет тело и душу. Забытьё наплывает нежными сумерками. Лиола хватается за столбик кровати – медотсечная капсула в бессчётный раз споткнулась о силовой порожек. Нет, ещё нельзя засыпать… − эхом толчка вздрагивают веки Кима и кончики пальцев на простыне. − Я должен помолиться за Кита. Он сломался, отчаялся… Нужно… я должен сказать ему… братьям… не надо бояться разверзающейся тьмы. Пространственный тоннель, по которому мы летим – воплощение Божества Вечности. Самой Великой Змеи, свернувшейся в кольцо, вмещающей все миры и души. Она, милосердная, этой единичной молекулой-сколком приняла нас в своё животворящее лоно и ограждает меня… всех нас от хаоса и распада. Нет никакой бездны смерти. И смерти нет. Всех отчаявшихся и усталых детей Атлоки, падающих за жизненную грань, подхватит плащ Иннэа – белоснежный покров мягче лебяжьего пуха, теплее материнской руки. Спасительный батут, что дарует покой и упоительное падение вверх, в заоблачный золотой свет Онталы, единой для всех бесчисленных солнц. В сияние любви и вечной радости… …О`Ку`Лехи`Хва`Тхар вертится, как не вертелся никогда на тренировках в академии. Зрители восхищённо ревут. А он боец, этот малыш, шустренько прыгает вокруг огромного алуана. Дело не в росте и весовой категории. Маленькому даже удобней уворачиваться. Слышны разочарованные выкрики из толпы – верзила-пират попусту размахивает руками, в тупой надежде зацепить прыгуна. Злится, рычит, бегает. – Давай! – вопят ему соратники, – Хватай пузана! Понятно. Спарринг. Забылась одышка, забылось, что старикам приличнее сидеть на солнышке и ругать молодёжь. Хрангиец вертится юлой и скользит ужом. Это последний бой в жизни. Выиграть его невозможно. Но каждая секунда – это секунда жизни мальчишек. До шеи добраться, до шеи, – стучит в висках Хва`Тхара. – Вряд ли… Разве в прыжке? – О`Ку`Лехи замечает на палубе канат. План созревает в бородавчатой голове мгновенно. Уворотами, прыжками вправо-влево подтянуть к нему верзилу, а там… О`Ку`Лехи`Хва`Тхар не плакал уже очень давно. Исполнилось тысяча шестьдесят два дня, как я хранитель и заложник серебристых косичек, о которых говорил почтенный О`Па`Нча. Двадцати четырёх человеческих душ, сплетаемых из трёх самостоятельных частей моими мальчиками. Я не могу их спасти. Но в моей власти поворотом штурвала оборвать двадцать четыре руаха – душ судьбы. Должен ли я пресечь двадцать четыре жизни, если в них не будет ничего, кроме бесконечной боли? Для многомудрых хрангийских коллег, до завтрака ежеутренне воссылающих проклятие мне – ренегату и предателю на службе врагов, подобных сомнений не существует. В стародавние времена для целителей-вакирров, раз и навсегда закрывших эту тему на Хранге, решающими стали два аргумента: «Обязанность целителя – не убивать, а облегчать страдания» и «Всегда есть надежда на новые средства и способы излечения самых безнадёжных недугов». Прекрасные и правильные постулаты, – большой рот гуарри кривится в горькой усмешке, – Но я слишком хороший вакирр, чтобы верить в них безоглядно. Я знаю, что не облегчу страдания моих больных в должной мере. Новым же средствам и способам здесь попросту неоткуда взяться…