Сказки чужого леса

– О-ой, господи, лишенько, горюшко-то какое! Что ж делается, царь-батюшка! Повитуха выла. Царь Салтан нахмурился, нетерпеливо притопнул и велел крикливую бабу немедля привести в чувство. Верный Сенька лихо отвесил пару затрещин повитухе, отчего та мигом заткнулась. Только всхлипывала тихонько и таращилась на царя безумными глазищами. – Говори, что приключилось, – строго приказал Салтан. – Что с царевной моей? Ежели не уберегли – живьем в землю зарою! – И-и... – начала повитуха. Сенька показал бабе кулак, и она вновь умолкла. – Говори! – рявкнул Салтан. – Где мамки да няньки, почто царицу не опекают? – Да все мамки да няньки, как смертушки белые, лежмя лежат, очами закатили-ись, – плаксиво затянула повитуха. Царь Салтан встал, бледнея от гнева. Повитуха попятилась и, мелко крестясь, вдруг быстро-быстро забормотала: – Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку... Ой батюшка-а! Села прямо на пол и завыла, пуще всякой плакальщицы. Не чуя под собой ног, Салтан кинулся на женскую половину дома. Подбегая к наглухо закрытым дверям, он услышал пронзительный вопль. Истошный, голодный и требовательный. "Живой младенчик-то", – подумал царь и с силой распахнул створки. – Ох ты, лишенько! – вырвалось у него. Мамки да няньки, чернавки да сенные девушки – все вповалку лежали на дубовых полах, бледные да синие, как утопленницы. И царица его, зазноба сердечная, лежала. Чревом наружу вывернутая, багряным разукрашенная. Мертвая. – А... а... Злая незримая рука стиснулась на горле царя. Салтан дышал, но молвить не мог ни слова. "Младенчик, младенчик же плачет!" – стучала в голове мысль, как птица в клетке. Еле ступая, царь подошел к ложу, трясущейся рукой провел по глазам и наклонился, чтобы увидеть. Красное, сизое, смрадное – ударило в голову тяжелым духом, закружило, поволокло в омут. Червь диавольский, что терзал утробу царицы его, повернул слепую голову, раззявил пасть и снова заверещал.