Королева

Пуля разрезает холодный воздух и с треском врезается в мишень из жесткого дерева. Мишень трещит и разбивается тяжелыми щепками. Звук выстрела, громкий, густой и четкий, застывает в стенах и некоторое время тихо звенит в бетоне. Закрой глаза и вслушайся. Слышишь? Тихий звон, отдающий от стен и словно звучащий где-то в голове. Почти неуловимый, легкий и тонкий. Слушай. Это душа выстрела. Его нутро, вывороченное наружу и показанное миру в своих бедных серых красках. Непримечательное. Незаметное. Его можно услышать лишь в полной тишине — такой, как сейчас. Лишь специально прислушавшись, уловить его тонкий крик. Так кричит выстрел. Умирая, растворяясь в громких звуках нашего огромного мира. Последний жалобный крик. Слушай. Окажи ему услугу и дослушай его прощальную песню. Ты ведь слышишь? — Слышу, — тихо и не открывая глаз, роняет он. Поднести к губам ствол пистолета и приложить холодный металл к коже. Запах. Ты чувствуешь? Насыщенный металлический аромат, отличающийся от любого другого на этой земле. Специальный сплав металла, оружейная смазка, порох и пули. Все это дает неповторимое сочетание запаха жизни и смерти в твоем понимании. Ты ведь чувствуешь? — Чувствую, — вдыхая глубже и поглаживая указательным пальцем курок. Что такое жизнь? Ты знаешь? Конечно, знаешь. А еще ты знаешь, где она заканчивается. Жизнь заканчивается нажатием и щелчком предохранителя, разве нет? Целься и вдавливай спусковой крючок. Стреляй не раздумывая. Давай. Он убирает пистолет от лица, выпрямляет руку и наводит дуло на вновь появившуюся из боковой стены деревянную мишень. Не открывая глаз. Держи руку увереннее. Сжимай пистолет и чувствуй его. Знаешь, говорят, что меч является идеальным оружием лишь тогда, когда его владелец чувствует, что он продолжение его руки, а не просто холодный кусок стали. Я не знаю ничего о мечах, поэтому не могу судить о правдивости этого утверждения, но… Знаешь, в чем я по-настоящему хорошо разбираюсь? В огнестреле. И я знаю, когда пистолет может стать идеальным оружием. Спроси меня, и я расскажу тебе. — Когда?.. — на выдохе, продолжая ровно держать руку с пистолетом и словно замерев, так и не открыв глаз. Тогда, когда он — твои глаза. Когда ты настолько хорош, что можешь стрелять, не глядя на свою жертву. Слепой убийца. Когда ты не видишь, кто перед тобой, то убивать значительно легче. Когда вместо глаз холодный ствол пистолета с направленным провалом черного дула, а вместо взгляда — свинцовая пуля. Тогда тебе не нужны глаза. Ведь у тебя есть пистолет, и ты можешь видеть им. Прекрасно, верно? А теперь… посмотри на свою цель. Но он не открывает глаз. Вместо этого, он уверенно наводит пистолет на мишень и быстро, не раздумывая, вдавливает спусковой крючок. Пуля вылетает из дула и с оглушительной скоростью разрезает воздух. Удары сердца. Ровно два. Медленные. Громкие. Но только два. Два удара сердца в груди до того, как пуля пробьет деревянную мишень аккуратно по центру слева. Там, где сердце. Великолепный выстрел. Браво. Он опускает руку и открывает глаза. Карие, хищные и в обрамлении красных ресниц. Отличный выстрел. — Спасибо, — выдыхает он. Три хлопка в ладоши, заставляют вздрогнуть и резко обернуться, пронзая подходящего ближе мужчину жестким взглядом. — Превосходный выстрел! — широко улыбаясь и убирая широкие грубые ладони в карманы белых брюк, говорит подошедший. Это мужчина с небольшими возрастными морщинами на лице, рыжими колючими волосами, глубокими серыми глазами и пирсингом на переносице, в обеих бровях и под губой. Белый пиджак и черная рубашка придают ему более чем официальный вид. Да еще и этот красный галстук. Настораживает. — Ни шагу ближе, — предупреждение скользит в голосе, и на мужчину наставляют пистолет, не сводя с него жесткого изучающего взгляда. Не каждый день к нему приходят подобные напыщенные мужики, одетые в дорогие костюмы. — Оу! — показное удивление и ни капли страха, и, тем не менее, мужчина останавливается и делает шаг назад. — Успокойся, я не собираюсь причинять тебе вред! — улыбаясь и с показной опаской глядя на пистолет, дружелюбно говорит он. Парень чуть прищуривает глаза, но не опускает пистолет. — Мое имя Пейн, и я всего лишь обычный бизнесмен, которому просто кое-кто помешал и теперь мне нужна небольшая помощь, — складывая ладони и улыбаясь, произносит мужчина. — И, конечно, за помощь я обещаю награду. — Ложь, — сводя брови и настороженно смотря на него, роняет парень. — Вы не бизнесмен. Либо говорите правду, либо лучше уходите, — сдержано советует он, опуская пистолет. — А ты проницательный! — заулыбался Пейн, стараясь развеять напряжение, повисшее резкими комками в холодном воздухе. Улыбка получилась натянутой, а по виску скользнула капля пота. Человек перед ним внушал страх. И даже не из-за пистолета в руках, а из-за взгляда. Холодный, равнодушный и абсолютно непроницаемый взгляд. Вы когда-нибудь смотрели в глаза мертвецу? Говорят, что в глазах и в мимике трупа можно увидеть то чувство, что он испытывал перед смертью. Особенно отчетлив страх. Менее отчетлива похоть. Когда человек умирает от сердечного приступа прямо на проститутке, то распознать похоть и мимолетное наслаждение, переросшее в смерть, на его лице еще возможно. Еще менее отчетливо умиротворение. Оно почти всегда показное, ведь даже умерев, человеческое тело продолжает лгать, выставляя напоказ свое гнилое нутро. Ну и совсем невозможно узнать радость. Во-первых, ее не так часто встретишь на лице трупа, а во-вторых, когда человек умирает, его радостное лицо искажается болью. Боль — то, что маскирует любую эмоцию на лице мертвеца. Чаще всего в расширенных мертвых зрачках можно увидеть именно ее. Физическая, тягучая и навечно застывшая маской на лице. Боль. В глазах этого человека помимо абсолютно непроницаемой стены была еще одна стена. Стена, вылепленная из физической боли. — Сколько стоят твои услуги? — выпрямляя спину и меняя тон с приветственно-шутливого на деловой и холодный, спрашивает Пейн. Да. Так и нужно было начинать. С дела и с денег. В мире убийц действует лишь одна реальность — 2Д.* — Смотря для каких целей вы хотите их использовать, — смерив Пейна скучающим взглядом, парень пожимает плечами. — Мне нужно, чтобы ты убил одно… чудовище, — если бы не абсолютная серьезность в глазах и тоне мужчины, можно было бы подумать, что он сейчас шутит. — В смысле? — интерес, скользнувший в глазах. Парень поднимает брови и убирает пистолет. — Я предоставлю тебе все: любое оружие, любую технику, машины и людей. Я заплачу столько, сколько захочешь, если ты сможешь убить эту тварь, — в последних словах Пейна скользнула неприкрытая злоба, а взгляд стал острее. Похоже, чудовище ему не угодило по-крупному. — Оно настолько опасно? — губы разрезает ухмылка, и парень чуть склоняет голову на бок. — Да, но не для тебя. Я в курсе всех твоих возможностей, поэтому думаю, что для тебя это будет не так проблемно, — Пейн убирает руки в карманы, смотрит пристально и спокойно. — Информацию я предоставлю тебе при следующей личной встрече. Место и время ты так же узнаешь позже. При условии, что согласишься, конечно. — Думаю, приходя сюда, вы знали, что я берусь лишь за то, что мне интересно, — он проводит рукой по красным волосам и едва заметно улыбается. — И вам удалось меня заинтересовать. Буду ждать нашей следующей встречи, — кивнув, парень проходит мимо Пейна и выходит из помещения для стрельбы, тихо прикрывая за собой дверь. Он мастер исчезать и даже если сейчас открыть дверь, в которую он вышел, его уже будет невозможно отыскать. Странно. *** Двумя часами ранее. Городское кладбище «Закат». Кровь липкими каплями стекает с надгробия, впитывается, чтобы оставить навсегда на нем свои следы. Могильная земля с недавно посаженными цветами жадно впитывает теплую жижу. На небе догорает одинокая мелкая звездочка. Во влажном воздухе застыл запах крови, утренней росы и железа. Тихий шепот мягко врывается в тишину кладбища. Одна единственная могила выделяется среди тысяч однообразных. Тот же крест, та же земля, однотипные цветы у надгробия, однако… Однако в общую картину однотипности никак не вписывается стонущее окровавленное тело, что-то шепчущее, лежащее на могиле и обнимающее надгробие обеими руками. Испачканные в крови пальцы сжимают рукоять небольшого ножа с зазубренным стальным лезвием, вонзая нож глубже в тело и проворачивая его в открытой ране, желая доставить себе как можно больше сладкой боли. Кровь брызгает на землю, чавкает изувеченная плоть, а рука резким движением вытаскивает нож из тела и быстро вонзает вновь. Раз за разом. Глубже, разрывая мясо по кускам, заставляя тело дрожать от жуткой боли, приносящей мелькающее на кончиках пальцев удовольствие. Это лучше секса. Лучше алкоголя. Лучше любого удовольствия и счастья в граммах. Он захлебывается болью, сердце болезненно стучит в ребра, сбиваясь с ритма, а разорванные, вырванные из запястий вены, синими червями трепыхаются под кожей. Где же ты, смерть? Он так стремится попасть к своему Богу, но ты… Не приходишь. Не даришь того ощущения удовольствия, когда холодными пальцами вырываешь душу из глотки и запихиваешь в свой черный мешок, заставляя вечно гореть в адском пламени. Высшее удовольствие. Но где же ты? Ах, да. Точно. Бессмертие, высокой стеной воздвигнутое вокруг, не дает тебе подобраться к нему. Какая жалость. — Хаа, — судорожные выдохи из открытых губ, перепачканных кровавой рвотой, стекающей с подбородка вязкими каплями. Наслаждение болью, терпкое удовольствие, застывшее в рецепторах искалеченного тела. Мягкие шаги рядом заставляют повернуть голову и бешеными фиолетовыми глазами, в обрамлении слипшихся от крови светлых ресниц, уставиться на подходящего ближе человека в белом костюме. Что за сукин сын расхаживает тут? Как он посмел прервать священный обряд?! — Доброе утро! — бодро улыбается незнакомец, задерживаясь взглядом серых глаз на испачканном кровью надгробье и, как ни в чем не бывало, откусывает сладкую булочку с начинкой. Одну из тех, что обычно приносят на могилы детям. — Ты кто, блядь, такой?! — зло рычит окровавленный человек, стискивая железный круглый амулет на цепочке. — Я? — с наигранным удивлением, не прекращая жевать, интересуется незнакомец. — Просто прохожий, — он пожимает плечами. — Прохожий?! В три утра?! На кладбище?! Не еби мне мозги! — срываясь на ор и со всей силы ударяя ножом в сырую от крови землю. — Мое имя Пейн, если ты об этом, — мужчина откусывает булку и обводит взглядом кресты. — Чудесное утро, не правда ли? Раздражает. — Я сейчас тебя… — начинает было тот, чей обряд безбожно прерван, однако Пейн вовремя перебивает. — Не спеши, — улыбается он. — У тебя еще будет время, если ты согласишься работать на меня. — Что? — брезгливо морщась и окидывая мужчину оценочным взглядом. — Я не работаю на зажравшихся ублюдков! — Я знаю. Именно поэтому предлагаю работать на МЕНЯ. Ведь я не зажравшийся и совсем не ублюдок, — его глаза сверкают надменной насмешкой. — И я предлагаю интересное дело. Кое-что, что нельзя убить, как ни старайся. Разве тебя не интересует подобное? Существо, которое можно убивать и калечить, как вздумается, и оно не умрет, а наоборот, лишь восстановится и станет сильнее! Бессмертно, словно феникс. Разве тебя не интересует подобное? — с искоркой азарта в глазах, дружелюбно спрашивает он. Человек непроизвольно облизывает губы, продолжая расширенными глазами смотреть на Пейна, а затем вдруг расплывается в резкой злобной улыбке, разрезающей лицо. — С этого и надо было начинать, мудак, — сплевывает он, безумно скалясь, и с жестокой жаждой крови в глазах встает с земли. — Куда идти, что делать, кого убивать? — в упор глядя на Пейна, он изгибает бровь. — Достаточно просто пойти со мной, — пожимает плечами мужчина и тут же разворачивается на пятках, чтобы уйти. — А к убийствам перейдем чуть позже, — чуть тише добавляет он.