Сказка лета и зимы

Вода обтекала его со всех сторон, мягкая, журчащая, прохладная, и чей-то далекий голос вторил ее пению низким протяжным зовом… — Лэн, Лэн, Ленни… Лекарь чуть улыбнулся непослушными губами, поймал сквозь дрожащие ресницы острый отблеск Луны и снова поплыл между маленьких цветков лепехи и пронзающих лунный круг острых стеблей рогоза — вверх, выше и выше, прямо в сияющее серебряное море, плещущееся среди почти невидимых островков звезд… …Свежая чистая сила мягким потоком вливалась в Ленни, щебеча сотнями призрачных веселых птиц. Чьи-то руки растирали его тело, от пальцев ног до плеч, сминая мышцы, будоража кровь, тяжелое сильное дыхание касалось кожи на груди и животе, вызывая горячую дрожь, утекающую прямиком в пах. Пальцы сжимали гладкие стебли шелковой травы, а спину согревало то особое тепло, которое можно было ощутить только в одном месте леса. Камни Силы… Рэлф... Лекарь, улыбаясь, медленно разлепил ресницы, задышал глубоко и быстро, ловя ртом мириады нахлынувших запахов и вкусов. Огромная Луна жадно всматривалась в него с высоты, и потоки ее света чудно искажали и меняли лицо склонившегося над ним оборотня. — Наконец-то… Думал, никогда уже не придешь в себя… Ленни обхватил обеими руками могучую шею, потянулся, вжался ртом в горячие, подрагивающие, долгожданные губы. Скользнул языком глубже, погладил им упругий язык оборотня, чувствуя, как внизу живота вздрагивает какая-то тайная струна, — и прервал поцелуй, вцепившись пальцами в волосы Рэлфа и оттянув его голову назад. — Санди! — зарычал прямо в лицо. — Это был ты или не ты? Волк не сопротивлялся, наоборот, казалось, его придавила неподъемная глыба. — Я… — выдохнул он. — Я виноват... Не удержал себя, нарушил свой зарок. Знал бы ты, как я каюсь теперь, что толкнул его тогда. — Толкнул? — пальцы лекаря еще сильнее впились в волосы. Оборотень на миг прикрыл глаза, подтверждая. — Я не должен был и пальцем к нему дотрагиваться, я дал себе слово. Хорошо хоть, не ударил. Иначе не представляю, как бы смотрел тебе сейчас в глаза? — Не ударил… — растерянный Ленни усилил хватку. «Как бы я хотел увидеть все свои глазами!», неистово, до боли желая этого, подумал он, вглядываясь в глаза Рэлфа. Магия колыхнулась в груди взлетающей волною, призрачный лунный свет затопил желтые радужки, на миг ослепляющее сверкнул расплавленным золотом… и лекарь вдруг очутился в мягкой прохладе вечернего леса, наполненного сумеречными тенями и гомоном мелкой живности. — Отстань от него, псина! — перекошенное, напряженное лицо Санди почему-то смотрело вверх, словно Ленни был выше ростом. — Что ты можешь ему дать, кроме грязной хибары в чаще? Ленни чувствовал, как каменеют от напряжения могучие мышцы, как скрипят его — нет, не его,а Рэлфа! — сжатые зубы. Во рту было горько и до боли сухо. — Ты вонючий дикарь! И твои сородичи — дикие твари! — не унимался Санди. Слезы вскипали в уголках сузившихся глаз. — Он может стать великим лекарем, а придется всю жизнь латать ваши драные шкуры! «Держись, держись!», гулко грохотало в голове, а кулаки сжимались так, что немели пальцы. Боль от магического удара выворачивала кости, тошнотой подкатывала к горлу. В глазах темнело, а лесные звуки то отдалялись, то приближались вновь, перекрывая пронзительный голос мальчишки. — Ты животное, люди никогда не примут тебя к себе! Исчезни из его жизни, звериное отродье! Кровь тугими ударами билась в ушах, заглушая шелест леса. Запах разозленного человека ядом впивался в сухие ноздри, сотрясая все тело. «Держись, волк!» Губы Рэлфа раздвинулись в жутковатой ухмылке. Санди вспыхнул, дернулся, метнулся жилистый кулак, и оборотня на мгновение оглушил удар в челюсть. Следующий тычок пришелся в губы. Отвратительный медный привкус заполнил рот. «Держись!» Санди, кривясь и всхлипывая, замолотил руками и ногами, пытаясь достать уклоняющегося оборотня. Чувствительный удар в пах вызвал такую вспышку ослепительной боли, что волк на миг забыл обо всем. Могучие руки отшвырнули разозленного мальчишку в сторону, будто соломенный сноп. Тот полетел наземь, вскочил и ринулся снова. Ярость и бешенство до неузнаваемости изуродовали его лицо. — Лучше бы ты сдох, жалкая тварь, прежде, чем испортишь ему жизнь! Красная пелена гнева напрочь застлала глаза волка, и лишь каким-то чудом он удержался на краю сознания, не дал себе сорваться. Вторично отшвырнул Санди, на сей раз с такой силой, что тот врезался спиной в дерево. — Я дам с себя шкуру спустить ради него! Не становись на моем пути, сопляк! — зарычал оборотень, сплевывая кровь. Его трясло так, что он едва стоял на ногах. Чудовищный ком горечи и злости раздирал грудь, требуя выхода. Прочь, скорее прочь отсюда! И он сорвался в стремительный бег, оставив далеко позади вопли Санди. На ходу, в прыжке, обернулся зверем. Мчался, не глядя, куда бежит, не видя, как разбегается из-под ног напуганное мелкое зверье. Колючие ветки мелькали где-то рядом, рвали шкуру, впивались в морду и уши. Вода холодных ручьев взлетала брызгами под сильными лапами. Но исступленно летящий, слепой от ярости зверь не замечал ничего, слыша лишь неистовый грохот крови и свое хриплое дыхание. И только уже в темноте, наткнувшись на какие-то скалы, смог обуздать себя хотя бы наполовину. Взлетел на верхушку острого камня и, воздев морду к Матери Луне, мокрый, взъерошенный и несчастный от безмерной правоты белобрысого сопляка, тоскливо и горько завыл, раздирая когтями толстую корку мха… Ленни задохнулся и заморгал, глядя в стиснутое его руками лицо оборотня, не понимая еще, что произошло, но чувствуя всем нутром, что увиденное — правда. Луна насмешливо подмигивала с небес, превращая тени от волос Рэлфа в стремительных тонких змеек. Волк обреченно смотрел на него больными глазами. — Это был не ты… — прошептал лекарь. От облегчения, казалось, он сейчас взлетит и радостным мыльным пузырьком помчится к самой Луне. Ему хотелось вскочить и кружиться, и кричать от радости. — Не ты, клянусь бородавками Всесущего! Рэлф дернул плечами. — Я, Лэн… Я нарушил данное слово… В ответ лекарь лишь захохотал и, не выдержав, вновь притянул к себе оборотня и впился поцелуем в нежную кожу на горле. Рэлф ловил его лицо в ладони, оттаскивал от своей шеи, неверяще вглядывался в счастливые, серебряные в лунном свете глаза, пока наконец не поверил в прощение и, рыкнув, сграбастал Лекаренка в мощные объятья, оплетая рукам и ногами. — Я боялся, ты не очнешься, — зашептал, прижимаясь ртом к нежному уху и мимоходом покусывая мочку. — Обливал водой, растирал мыльнянкой и бодрецом, разминал мышцы… — И сам вымылся, — ловил его губы Ленни, взъерошивая мокрую волчью гриву. — Потом догадался принести тебя сюда… Проклятый амулет высосал из тебя все силы. — Зато я знаю теперь, что это. — Пальцы лекаря нежно погладили лопатки Рэлфа, медленно спустились к пояснице. — И без тебя я вряд ли бы справился с ветрами. — Счастье мое… — Большое тело оборотня ощутимо дрожало. Тонкие ноздри ловили пряные запахи ночи, нагретых камней и чистой мальчишеской кожи. Ленни чувствовал трепет Рэлфа, прижимаясь к его груди, и это будоражило сильнее, чем диковинное половодье запахов, льющихся будто с самой Луны, пьянило быстрее крепкого пива в ночь Трех Костров. В висках звонко гудела кровь, магия щекотала внутри затаенным кипением и сладко кололась, заставляя постанывать от коротких, мелких поцелуев оборотневых губ, ведущих от шеи и до самого паха. Естество давно уже налилось упругой, требовательной силой, состязаясь с естеством Рэлфа, и когда оборотень крепко прижал Ленни к себе, прихватив за плечи и ягодицы, и их члены соприкоснулись, лекарь только и успел со всхлипом втянуть в себя воздух и, заметавшись, судорожно стиснуть их ладонями, соединяя воедино. Его выгнуло дугой от острого, горячего удовольствия, кипятком окатившего с головою, Рэлф хрипло, коротко застонал, обхватывая пальцы Ленни своими, зажал в крепком и бережном хвате, откинулся назад, медленно двигая бедрами. Лунный свет плясал на напряженных могучих мышцах его груди и рук, и Ленни сглотнул, чувствуя, как все быстрее плывет вокруг мир, а откуда-то изнутри поднимаются душные, странные, почти невыносимые желания — от ощущения твердой гладкой плоти, прижатой к его члену, от мерно вздрагивающих бедер Рэлфа, от чего-то томительного, блаженно тянущего, окутывающего их обоих и неделимого на одного. Он застонал вслух, не скрывая восторга, не таясь, приоткрыв рот и не сводя глаз с напряженного тела над собой, и кончил, коротко и мощно, обрызгивая семенем их сплетенные пальцы, и с каким-то звериным удовольствием ощущая, как возбужденный этим действом Рэлф тоже изливается им в руки, оскалившись и протяжно выдохнув в небо. — Ты обещал мне... про нас... помнишь? — едва смог выстонать прерывающимся голосом лекарь, обхватывая волка за плечи, будто боясь выпустить из рук. Острые запахи туманили разум, Луна поощрительно смеялась в лицо, играла тенями, порхающими, будто бабочки, и манила взлететь в небо, прямо к ней, в густую и сладостную песнь сошедших с ума звезд. — Помнишь? — Еще как помню… Сходящий с ума от желания волк и не пытался разобраться с непривычными чувствами, распирающими его изнутри. Он просто изливал их на тянущегося к нему любимого человека, стараясь отдать как можно больше — и нежности, и осторожной горячей ласки, и желания подарить как можно больше удовольствия. А когда впервые вошел в Ленни, вызвав тонкий острый вскрик, то на миг даже забыл, как двигаться, задохнувшись от трепетного, никогда еще не испытанного благодарного восторга. Ленни цеплялся за волка, подавался навстречу бедрами, стремясь получить как можно больше потрясающих, диких, неслыханно сладких ощущений. Каждый рывок Рэлфа словно высекал огненные, блаженные искры откуда-то изнутри, заставляя встать дыбом волоски на теле, каждый вздох заливал его кипучей волной удовольствия, почти непереносимого, но он выкрикивал "Еще! Еще!", не в силах остановиться, и тянулся к волку с поцелуями, а от каждого движения внутри все туже заворачивалась жгучая пружинистая сила магии, заполняя его до конца, без остатка. И когда он застыл, замер, не в силах втянуть в себя воздух от невыносимого наслаждения, смеющийся лик Луны вдруг разросся на все небо, затопил серебряным половодьем мир, закружил водоворотом их двоих, не оставив больше никого и ничего. И тогда Ленни закричал, больше не сдерживая себя, и вслух, и безмолвною душою, выплескивая семя и неудержимую силу магии, услышал ответный вскрик Рэлфа, и закричал еще раз, в полный голос, ликующе и освобожденно, разбивая в осколки лунное серебро. Торжествующая мощная песня звенела внутри него, широкие ленты магических потоков вспыхивали все ярче, оплетая их двоих, окутывали сверкающей сетью, свивались сияющими кольцами, стекали с пальцев, со звонкими щелчками лопаясь крохотными звездочками при каждом движении. — Что это? — зачарованно шептал лекарь, расширенными глазами пытаясь захватить, запечатлеть как можно больше этого дивного буйства магии. — Никогда о таком не слышал... Глаза Рэлфа отблескивали тяжелым золотом, сочащимся прямо в душу. — Ты до сих пор не понял, кто мы друг другу, хороший мой? Его губы целовали не грудь, а самое сердце Ленни, и он, выгибаясь навстречу, бормотал: — Понял, понял… Хочу еще… пожалуйста… И все повторилось снова — и громкие вскрики, и тихие стоны, и ослепительная Луна, внезапно заполняющая всё вокруг и не дающая вздохнуть от сладкого невыносимого восторга… А потом Рэлф, улыбаясь, мягко обнимал родного, чуть вздрагивающего от наслаждения разнеженного Лекаренка, ерошил носом его волосы, впитывал тепло и запах, упивался приятной расслабленностью внутри — и лишь теперь, прожив много лет, начинал чувствовать, догадываться, какое оно на вкус, полное, безграничное, охватывающее весь мир счастье. Мать-Луна, бледнея и тая, нехотя уступала место рассвету, подмигивала напоследок дремлющему волку — в его полусне где-то за призрачными горами били далекие барабаны, по ушам с воем стегал ветер и спину тонко колола Печать. Рэлф дернулся, просыпаясь, по воинской привычке наперво подхватил одежду и только тут понял, что сейчас произойдет. — Лэн! Лекаренок пожевал губами и уронил голову набок. Рэлф схватил его за плечо, в пальцы попалось что-то твердое, запутавшееся в волосах. Волк успел лишь снова выкрикнуть родное имя, как Печать обожгла, словно грубо прижатая к телу головня, — и мир вокруг завертелся, превращаясь в мельтешащий светляками душный колодец… Его выбросило у Родового столба. Здесь уже собрались почти все воины, хмурые, молчаливые, мрачно поглядывающие исподлобья — каждый понимал, что значит общий сбор, да и полнолуние никогда не давалось волкам легко. Рэлф, неслышно зарычав от досады, разжал стиснутые пальцы. В первом луче солнца ему подмигнула голубым глазом крохотная ушастая сова. Он бережно повесил амулет на шею, поймал горящий взгляд Варра и торопливо принялся натягивать одежду. Старейшина Дардар обвел оборотней тяжелым взором: — Сигнальные дымы сообщают: на деревню Черных Ног напали. Мы ближе всех, отправляемся на помощь. Говорящий-с-тенями уже принялся обходить Родовой столб по кругу, потряхивая привязанными к посоху амулетами и бормоча начальные заклинания Быстрого Пути. — Люди решились напасть на нашу деревню? — прошипел Варр, заголяя зубы. Кто-то из старших положил руку ему на плечо, призывая к сдержанности. — Это мы и должны выяснить, — отрезал Дардар. — Сбор, волки! Выходим как можно скорее!