Сказка лета и зимы

Целитель Хонем скончался ранней весной, когда глубокий снег и метели не позволили выполнить полагающийся обряд до конца. Поэтому именно сегодня, в день сорокадневного поминания, когда душа умершего окончательно покидает мир живых, каждый, в ком осталась добрая память о лекаре, нес на могилу усопшего обточенный водой камешек. Много хорошего видели деревенские жители от старого врачевателя, много благодарных тихих слов услышала его душа напоследок, и к закатному часу скромный земляной холмик полностью скрылся под грудой разноцветных речных голышей. ...Ленни поправил несколько камней на могиле, словно наводя уют в последнем пристанище единственного родного человека. Взглянул на солнце — огненный круг коснулся краем горной гряды у самого окоёма, окрашивая половину неба в кровавые тона. Сегодня туда, в Багровые Поля, вместе с солнцем уйдет и отец… Тетушка Мирта расстелила в изголовье могилы кусок отбеленного полотна с вышитыми черным рунами, поставила на него кувшин с водой и высокий круглый поминальный хлебец, присыпанный тмином и ароматными травами. Ленни уложил на полотне посмертный оберег — в дорогу, и негромко запел Песнь Последнего Прощания. Мирта тихо плакала за его спиной, старый Торнер успокаивающе гладил её по плечу, подпевая густым низким голосом. Санди придвинулся так близко к Ленни, что тот почувствовал теплое дыхание на своем затылке, и осторожно обнял за пояс. — Мы отпускаем тебя, отец. Иди с миром и нашей любовью… Солнце полностью скрылось за зубцами далеких гор, и Ленни вдруг показалось — что-то оборвалось у него внутри и исчезло, оставив лишь сосущую темную пустоту… С кладбища возвращались уже в сумерках, почти не разговаривая — каждый думал о печальном конце, ждущем в свое время всех живых. Лишь у самой деревни тетушка Мирта погладила Ленни по плечу и со вздохом сказала: — Жениться бы тебе надо, дружок. Девушку себе уже присмотрел, поди? — Мама! — укоризненно фыркнул Санди, нащупывая в полутьме ладонь друга. — Тебе лишь бы всех переженить. — Не присмотрел, тетушка Мирта, — усмехнулся краем губ Ленни. — Не до того было. Да и не нравится мне пока никто. Женщина покачала головой: — Вдвоем-то оно веселее, сынок. А там, глядишь, детишки пойдут, жизнь колесом завертится, с хлопотами и радостями. Горевать некогда будет. — Рано еще ему жениться, мама, — Санди сильнее стиснул пальцы Ленни. — Ты мне каждый день голову морочишь женитьбой, так хоть его пожалей. — Мать права, нельзя одному жить, — подал голос его отец. — Да еще на отшибе, до людей не докричишься. Семью заводить, парень, нужно, ты ведь теперь один на свете. Да и ремесло у тебя ценное, лекарское, у отца перенятое, за тебя любая девка с радостью пойдет. Ленни задумчиво качнул головой, думая о своем: — Дядюшка, тетушка, а вам отец ничего о себе не рассказывал? О том, как жил раньше, до меня? О матери моей? — Нет, милый, не рассказывал, — печально ответила Мирта. — Как пришел шестнадцать лет назад с тобой на руках и котомкой за плечами, так с тех пор только то и знаем о нем, что сами видели. Дом восстановил, что от бывшего целителя остался, врачевать начал — а мы и рады, лет семь, почитай, лекаря в деревне не было, а Хонем еще и магом оказался. Не лезли к нему с расспросами, уважали тайны, что хранить решил. Так что не поможем мы тебе в этом, извини. — Одно скажу, — добавил Торнер-старший, — любил он, видно, твою мамку крепко. За все время ни на одну женщину не глянул с интересом, хотя в супружницы к нему многие набивались. Всё тобой отговаривался, мол, не хочу сынка единственного мачехой осчастливливать, вдруг не поладят они. Вот потому ты один теперь и остался… — С чего это он один остался? — буркнул Санди. — Он мой друг сызмальства, да и вы с его отцом приятельство водили много лет. Мы как одна семья давно. Они остановились у добротных ворот дома Торнеров. — Спасибо вам, тетушка Мирта. И вам, дядюшка Рин, тоже. — Я проведу тебя домой, — поспешно сказал Санди. — А может, и заночую у него, — шепнул быстро матери, — сама понимаешь, каково ему сейчас. И решительно потянул юного лекаря в сторону околицы. Ленни шел, повесив голову, словно рассматривал на дороге уже почти невидимые камешки. Санди понимающе молчал и всё пытался через их переплетенные пальцы передать другу хоть немного сочувствия и поддержки, легонько сжимал, будто подтверждая, что он — рядом, и будет рядом всегда, что бы ни случилось. — Я только сегодня понял, что папы больше нет, — прошептал Ленни, когда они вошли в его — теперь именно его, а не отцовский — двор, и остановился, словно больше не мог ступить и шагу. — Вот теперь почувствовал, понимаешь? Что он ушел… совсем. Тоска по отцу, по его мягкому голосу, по ласковой улыбке, словно освещающей доброе круглое лицо, уже было присмиревшая за долгое время, вдруг вырвалась из своего закутка души и быстро росла, сжимая что-то внутри и заставляя глаза наливаться слезами. Юноша прерывисто вздохнул, пытаясь унять её, но не смог, и, всхлипнув, затрясся в беззвучном плаче, обнимая друга и утыкаясь лицом ему в плечо. — Ты поплачь, Ленни, поплачь, — шептал Санди, прижимая его к себе и поглаживая по голове, — все горести должны слезами выйти, так матушка говорит, и сразу полегчает. Должно полегчать… — он невидящими глазами смотрел в ночь и улыбался кривой печальной улыбкой.