Сказка лета и зимы

Друг оказался прав. Слезы были быстро выплаканы все, до донышка, — тихонько, по ночам, пока рядом нет Санди, и что-то больное, пекучее понемногу уходило вместе с ними. А время безжалостно летело вперед — равнодушный, ни на что не обращающий внимания серый всадник на блеклом коне, и пыль с его походного плаща оседала на оставленном позади мире, укрывая тусклой пленкой всё без разбора и превращая жгучие яркие чувства в бесцветные мягкие воспоминания, почти не ранящие сердце. Жизнь и весна брали свое. То, с чем раньше справлялись вдвоем с отцом, теперь навалилось на одного Ленни. Запущенные простуды и случайные травмы деревенских детишек и взрослых, пчелы, цыплята, огород и прочая мелкая домашняя возня порой не оставляли возможности даже на минутку отвлечься, не то что погоревать от души. И Ленни был бесконечно благодарен буйству природы, дарующей так много забот и хлопот — с хрупкой живностью, с крепкими всходами овощей на грядках, с наглыми огородными сорняками и весенними лекарскими заготовками — что становилось не до тяжелых мыслей. Он учился жить одиноко. И снова учился улыбаться — прохладному утреннему ветру и нежным цветам, наливающимся соком вишенкам над столом в саду и беспечным солнечным зайцам, танцующим в соломенных патлах Санди. – Да ты меня совсем не слушаешь! Ленни заморгал, отводя взгляд от растрепанных волос друга: – Прости. По тебе зайцы скачут, знаешь? – Чувствую, – буркнул Санди. – Всю макушку оттоптали, попрыгайцы. Ну, хоть кому-то весело, – он оперся локтями о стол и расстроенно покрутил в пальцах золотисто-розовую оладью с начинкой из жимолости. Медленно, тяжело, как старик, покачал головой: – Вот что с ним стало? Как будто злой дух какой вселился, только и твердит, ни к чему, мол, сын, твоя учеба, к делу приступать пора, а не дурью маяться. Вторую лавку открывает в городе, меня хозяином обеих поставить хочет, дескать, всю премудрость счетную я выучил, чего учетчика-то нанимать, деньги из семьи упуская. Да и товар у хозяина посохраннее будет небось, и все такое… Он раздраженно бросил оладью в горку таких же, истекающих медом и маслом, потом схватил опять и принялся жевать, откусывая крохотные кусочки. – Я уж и так, и сяк уговорить его пытался, и объяснял, и упрашивал… чуть не скулил просительно, как собачонок. Без толку, он, словно битюг оромейский, упрямый. Да и всегда таким был. Только к твоему отцу и прислушивался, соглашался, хотя и через силу. Умел дядюшка Хонем его убедить. А теперь вот что? Ох, извини, – спохватился Санди и даже покраснел от досады, – я сдуру ляпнул, не подумав… Ленни успокоительно похлопал его по руке, налил еще чая из хрупких листочков лимонника и соцветий белого липочника — самого любимого другом. – Я книги к тебе перенесу, – вздохнул Санди. – А то он еще спрячет их под замок, с него станется. И учиться дома точно не даст, якобы по делам загоняет. У тебя я и готовиться смогу потихоньку, может, еще уговорю отца до конца лета и запишусь-таки в университет. Как думаешь, получится? – он встряхнул головой, несмело улыбаясь своим мечтам. – А на следующий год вдруг и ты надумаешь учиться дальше, и будем мы снова вместе. Время быстро пройдет, Ленни, и вот стану я через много лет великим ученым, изучающим звездное небо, а ты будешь самым знаменитым лекарем королевства, и… – он осекся и улыбка погасла. – Мне пора бежать, Ленни. Отец и так ворчать будет, что я его задержал. Вернемся через три дня, ты не грусти без меня, ладно? И прости, что не могу с тобой пойти за кореньями, хорошо? Санди так заботливо и встревоженно заглядывал в глаза, что юный лекарь не смог сдержать улыбку и, обняв друга на прощание, подтолкнул к калитке. – Иди уже. А то от отца лозиной по заднице схлопочешь, как за то варенье в детстве... Друг возмущенно фыркнул, неожиданно чмокнул Ленни в скулу и, махнув рукой, умчался. Целитель же, убрав снедь со стола под вишней, ушел одеваться в дорогу. Сегодня, в первый день после полнолуния, надлежало собирать корневища ржавого папоротника, который, как выяснили Ленни с отцом, хорошо помогает при старческой слабости ума и трясучке рук, хотя в лекарских трактатах рекомендуется лишь при мужском бессилии в постельных играх. К вечеру солнце предсказуемо начали закрывать темные, брюхатые тучи, и Ленни прибавил шагу, торопясь попасть домой до дождя. Тяжесть заплечного мешка пригибала к земле, но в душе лекарь был доволен этим — корни в нынешнем году выдались крупные, полновесные, гладкие. Можно будет часть урожая обменять в аптечной лавке Одноглазого Грема на редкие травы из далеких заморских стран, где, говорят, никогда не бывает снега и лето стоит круглый год. Жаль, что Санди не удалось пойти. Он мог бы продать свою часть высушенных корневищ и купить нужные книги или инструменты, не дожидаясь денег от отца… Необычный ноющий звук отвлек целителя от размышлений. Юноша остановился, прислушиваясь. Он был уже недалеко от дома, в хорошо знакомых местах, и никогда еще не слышал в своем лесу таких странных… Вот, опять — тонкие жалобные повизгивания неслись из глубокого темного оврага, где пролегала звериная тропа к водопою. Ленни нахмурился, посмотрел на низко пригнувшееся небо. Следовало торопиться, дождь, похоже, будет нешуточным, вот и ветер рванулся меж деревьями, раскачивая мощные кроны упругими неровными толчками. Но существо, плачущее в овраге, не давало уйти спокойно, без оглядки, хотя и было скорее всего зверем. К тому же спускаться вниз, на тропу, вечером и в одиночку не стоило. Лекарь растерянно затоптался на месте, не зная, как поступить. Он ясно видел красные лоскуты, повязанные на нижних ветках деревьев — знак, что в овраге стоят капканы. Дело решил длинный, совсем уж безнадежный всхлип, донесшийся между порывами ветра. Ленни повесил мешок на толстый сук и решительно полез вниз по крутому склону, придерживаясь за ветки орешника и оскальзываясь на перепревших влажных листьях. На дне оврага пришлось выломить крепкую палку и тщательно проверять землю впереди, чтобы самому не попасться в настороженный капкан. Лекарь огляделся и негромко позвал: – Эгей! И уже уверенно поспешил туда, откуда послышался захлебывающийся невнятный скулёж. Существо, скорчившееся вокруг сомкнутых челюстей капкана, оказалось совсем небольшим ребенком в домотканых штанишках и серой мохнатой курточке. Больно закусив губу от ужаса и жалости, Ленни присел около него, осторожно коснулся горячего острого плечика. – Сейчас помогу, малышик. Ребенок поднял голову, и лекарь, вскрикнув, отшатнулся. Лицо «ребенка» не было человеческим, скорее, напоминало нелепую маску-страшилку, которые детишки сами клеят и разрисовывают, чтобы изображать зверей в Ночь Старых Духов. На круглой пухлой рожице с нежными щечками выдавались вперед поросшие коротким серым мехом слабо развитые, словно щенячьи, челюсти. Верхняя губа раздвоена, как у собак, но нижняя почти человеческая, распухшая, искусанная и дрожащая. Лоб покрыт шерсткой, как и заостренные уши; в мочке одного уха слабо блеснул темный металл. Увидев Ленни, непонятное существо разразилось теперь уже настоящим детским ревом, отчаянно всхлипывая и задыхаясь от боли и отчаянья. Крупные, как бусины, слезы сплошным потоком покатились по бледным щекам. Малыш, заикаясь, попытался что-то выговорить трясущимися губами, но не смог, и заплакал еще тоскливее, прикрыв в изнеможении глаза. Ленни опасливо разглядывал найденыша. Ему никогда не приходилось слышать о столь необычных существах, и он, конечно, знал, что связываться с таковыми мудрые люди не советуют. Лучше держаться в стороне, пока не убедишься в безопасности непонятного творения Всесущего. Вот только как это сделать, когда оно плачет от боли, умоляюще глядя совсем человеческими мокрыми ореховыми глазищами? Юный целитель вздохнул и боязливо протянул руку к «ребенку». Погладил по влажным от пота мягким волосам, ласково сказал: – Не бойся, я тебя не брошу. Малыш явно понял его, так как совсем по-людски кивнул, громко сопя щенячьим носом. Это успокоило Ленни окончательно, и он решительно взялся за пластины капкана. – Потерпи, маленький, сейчас будет очень больно. С немалым трудом разжав стальные зубья, лекарь осторожно перевернул потерявшего сознание от боли детеныша «лицом» вверх и осмотрел попристальнее. Тельце было очень похоже на человеческое, словно у крепкого мальчишки лет семи. Штанишки явно сделаны людскими руками из мягкой прочной ткани, на ногах — короткие легкие сапожки, украшенные серебряными колечками. В мочку правого уха продета маленькая сережка в виде непонятной руны. – Ты явно не зверь, чудушко, – пробормотал Ленни. Несколько мгновений рассматривал крепкие коготки на вздувшихся, посиневших маленьких пальцах, и, покачав головой, принялся изучать увечья мальца. Магию применять не пришлось, лекарь и обычным зрением видел, что хрупкие косточки предплечий перебиты на обеих ручках чуть выше запястий. Несколько острых осколков прорвали кожу и тошнотворно белели среди сгустков крови. Чтобы собрать кости вместе, придется потратить немало времени, сейчас он мог только убрать боль и заставить малыша поспать подольше. Но вот подействует ли магия человеческого целительства на странного полузверя? Ленни этого не знал и, шепча пробные заклинания, долго менял местами браслеты на обеих руках, пытаясь создать нечто подходящее. Наконец остался доволен, почувствовав, как лениво шевельнулись вокруг ручейки магических потоков. Радуясь, что захватил ониксовый амулет, подходящий всему живому, лекарь осторожно надел его на крепкую шейку — серая курточка тоже оказалась звериной шерстью, густой и длинной, — и попробовал отвести на камень боль. Даже от бережных, едва заметных прикосновений ребенок вздрагивал и жалобно всхлипывал в забытьи. Дочитав нужные катрены и убедившись, что оникс засветился неярким устойчивым светом, лекарь удовлетворенно вздохнул — одного амулета ненадолго хватит, конечно, но до дома точно выдержит, малыш будет спать спокойно, не чувствуя ничего. Дождь хлынул густым, мощным потоком, когда Ленни с ребенком на руках уже выбрался из ложбины — и слава Всесущему, что успел, иначе бы ему не выкарабкаться по мокрым склонам. Парень поежился от холода, тугие капли неприятно лупили по голой спине и плечам — рубаху пришлось разорвать, чтобы соорудить нашейную «колыбель» для разбитых ручек. Прикрывая собой малыша от хлещущих струй, лекарь поспешил домой. Непонятный подопечный крепко спал, и лишь иногда по страшненькой мордочке с насупленными темными надбровьями пробегала легкая гримаса, делая его похожим на смешно сердящегося во сне молочного щенка.