Не все из нас

Шершавый металл под пальцами холодный и влажный, а отросшие волосы свалявшимися прядями лезут в глаза. Слева от лагеря привычно журчит река, запинаясь о выступающие скалы, что торчат тут и там вдоль русла, как почерневшие, но все еще острые зубы старого великана. Река словно кипит, изрыгая клубы тумана, что отсюда, из-за ограды, кажется плотным и скользким на ощупь. Туман колышется уже за периметром, совсем близко – протяни руку, и окунется до локтя, и вынырнет назад, - покрытая белесой жижей… Бессонная ночь не прошла даром, усмехается он своим мыслям, вглядываясь сквозь оптику в спящий лес, где сплошным частоколом чернеют уставшие деревья. Потом поворачивается и долго смотрит на пацаненка, скорчившегося на покрывшейся инеем траве. Он так любовно прижимает к груди автомат, словно не представляет себе жизни без этой железки. Даже во сне. По-хорошему следует рявкнуть, встряхнуть за шкирку, объявить трое суток ареста. Но он лишь накрывает мальчишку курткой, и тихо идет дальше. Потому что война кончилась, и патрули – почти что условность. Женщина догоняет его, когда обход почти завершен, а солнце на востоке тяжело выползло из-за горизонта, подмигнув заплывшим глазом. - Ты снова не спал? Маркус, ты не должен обходить периметр сам. Для этого у Канцлера есть отдел охраны. Ее волосы растрепаны после сна, а в глазах, он может поклясться, мелькают отрывки недосмотренного сна. Как в старой кинохронике. - Зачем ты встала так рано, Эбби? - Не только у тебя бессонница из-за сына. Моя дочь тоже ушла, помнишь? Он помнил. Но у Кларк была память о матери, память о ее теплых глазах и ласковом голосе, о поцелуе в волосы и нежных колыбельных перед сном. У его сына не было ничего… Кроме Кларк. - Он даже не знает обо мне. Это казалось таким правильным – отложить объяснения до победы, когда можно будет протянуть к огню руки и говорить по душам. Не вышло. Потому что их дети ушли. Растворились ночью в лесу во время привала. И теперь Маркус Кейн для Беллами Блейка – никто, бывший Советник, допрыгнувший до Канцлера. Деспот и неудачник… - Беллами сильный мальчик, Маркус, - и Эбби сжимает его пальцы, зная, что это – просто слова, что Кейн не успокоится, он будет ждать, будет искать. Они не смирятся с потерей детей. Никогда. - Думаешь, они вернутся? - Однажды. Рано или поздно. Так или иначе. - Это будет очень странная встреча, - шепчет Канцлер, обнимая женщину за плечи. – Воссоединение семьи… Семья… - Пробует слово на вкус, перекатывает на языке и чуть улыбается довольный. Когда они идут назад, солнце выглядывает из-за огромной железной Арки, устремившейся в самое небо. Обломок станции, о котором потомки будут сочинять легенды. Они проходят мимо спящего мальчишки (кажется, это Миллер), и Эбби Гриффин ласково улыбается насупившемуся мужчине. Они будут в порядке. Они и их дети – каждый из них. Когда Канцлер с женой скрываются в отсеке, из-за угла осторожно выглядывает помятое лицо. Сна – ни в одном глазу, за плечами – рюкзак, а за поясом – рация. Черные, как крыло ворона, волосы, рассыпаются по плечам, будто тонкие трубочки для коктейлей, которые были у горцев. Когда-то очень давно. Когда они думали, что нашли новый дом. Пока их друзья не начали пропадать. Один за другим. - Ты уверен, что оружие не понадобится? Девушка держится сзади, но переставляет ноги как-то очень уж быстро: то ли стремиться сбежать, то ли боится отстать. Каштановые пряди, в которых золотом отсвечивает просыпающееся солнце, перехвачены на висках черной лентой. Несколько косичек и рубашка с бахромой. Несколько глубоких шрамов на скулах так и не затянулись, и парень ласково касается этих отметин пальцами перед тем, как подать ей руку. - Они спасли нас. Они не знали, что мы уже на столе. Они спасли нас, Беллами и Кларк. И ушли они тоже из-за нас. Они не хотели помнить, что убили всех и каждого в этой горе. Убили не только Кейджа, Данте, солдат. Еще и детей, стариков, … Майю… Не хотели вспоминать обо всем, глядя на нас. Майю убили соплеменники, разбив скафандр, но разве такие мелочи имеют значение? В его голосе глухая тоска. Парень давится словами и откашливается, уже жалея, что завел эту тему. Потому что глаза подруги цвета древесной коры моментально покрываются мелкими трещинками. - Они не хотели, чтобы это помнили мы, Монти. Они не хотели, чтобы каждый раз, глядя на них, мы представляли убийц и эти десятки трупов в столовой, в спальнях, везде… Он утыкается лицом куда-то в изгиб ее шеи, чувствуя кожей теплую влагу. Она всегда была волком-одиночкой, отшельницей. Она всегда была чуть в стороне: сама по себе. Но Монти держал ее за руку, когда горцы приковали их к кушеткам. Он не разжал пальцы, даже когда они начали сверлить. … Они и из бункера вышли вот так – за руку. И больше она не могла заснуть, если рядом не было его. Его глаз и мягких губ, что шептали ей на ухо, пока сон не уносил девушку в сказочную страну грез. У Харпер был он – Монти Грин, что не дал ей упасть в пропасть, он и сам-то не падал лишь потому, что рядом была она. Девушка, которую поцеловало солнце, как написали бы в какой-нибудь из довоенных книжек. Джасперу не повезло так, как лучшему другу, и спать он мог только после укола снотворного. До сих пор в медицинском отсеке. - Может быть, это к лучшему? Может быть, без нас они смогут жить дальше? - Мы собирались купаться, Монти Грин! – Девушка принужденно рассмеялась, стараясь растормошить парня. – Шевели задницей, пока нас не засекли часовые или сам Канцлер. Голос показался фальшивым, как пластиковые цветы на Ковчеге. Однажды – они забудут. Однажды смогут жить дальше и, глядя ночью на небо, не видеть вместо звезд застывшие серебряные слезы. В любом случае – жизнь продолжалась. - Думаешь, они в порядке? - Уверен. Выбравшись за ограду, электричество в которой отключали по приказу Канцлера именно в этот час, они побежали к реке. Быть может, им повезет, и Октавия с Линкольном придут на их тайное место именно сегодня? Сегодня был день отдыха: никакой охоты, поиска ягод или грибов, никаких заброшенных бункеров и вросших в землю древних автомобилей. Они были на пределе, измотаны бесконечной гонкой. Гонкой или побегом, как ни назови. Может быть, оба боялись, что, если остановятся, начнут вспоминать. А вспоминать было больно. Воспоминания выкручивали руки, ломали кости, забивали горло клейкой, противной субстанцией, что мешала не только говорить, но и дышать. Сегодня был день отдыха, и она пыталась валяться на травке, разглядывая нависающее небо. Такое яркое и голубое, словно было нарисовано рукой художника (Данте Уоллес, - всплыло вдруг в голове и сразу же исчезло, растворившись, как туман над рекой). Он падает рядом, буквально обрушивается, сотрясая землю. Перекатывается на живот, подпирая голову руками. В его кудряшках – сухая трава и несколько веточек. Терпкий запах леса и земли щекочет ноздри. - Еще один день, - улыбается он. Он всегда улыбается ей, даже если хочется взвыть в голос, разбивая костяшки пальцев о камни. – Проголодалась? Наматывает на палец шелковистую прядку волос, тянет на себя. - Не хочу. Это не горе, не чувство вины, она правда не чувствует голода после запеченной на углях рыбы с кусочками зелени, которая осталась от ужина. Она знает, что вечно скитаться в лесах не получится. Однажды они выйдут к людям – своим, землянам или кому-то еще. Он знает, что не должен торопить Принцессу, не должен давить. - Почему ты ушел со мной, Беллами? – Она знает, но хочет услышать ответ. - Потому что я мог потерять всех их, но не тебя, Кларк. - Но Октавия… - Ушла с Линкольном той же ночью. Они больше не говорят. Лежат рядом, подставив осунувшиеся лица теплому солнцу. Когда оно спустится к горизонту, чтобы нырнуть в мягкие подушки облаков, Кларк наклонится над ним, загораживая закатную панораму. Беллами не дышит, и не говорит ни слова. Лишь длинные ресницы подрагивают, а сердце колотится о ребра, пытаясь пробить грудную клетку. - Ты знаешь, что стал всем для меня, Беллами Блейк? - Я знаю, что не смогу дышать, если тебя не будет. Ее губы мягкие и податливые, ее язычок – настойчивый и проворный, ее руки… ее руки сражаются с застежками на его одежде и Беллами, не выдержав, сам сдергивает куртку и тут же стягивает через голову футболку. Ее пальцы будто порхают по его коже, касаясь плоских сосков, скользят ниже по груди, к животу… Тянется к его ремню, но Блейк перехватывает ее тонкие запястья и одним резким движением опрокидывает в траву, меняя их местами. Сминает ее губы, вбирает в себя, снова и снова, погружается языком в ее рот, прикусывая губы, срывая хриплые стоны… Его пальцы скользят по высокой груди, поглаживая сквозь одежду, потом приподнимают тонкую футболку, чтобы коснуться пылающей, как в лихорадке, кожи… Кларк словно плавится в его руках… И все уходит, исчезает, все, кроме него. Ночью он встанет, чтобы разжечь костер. Бережно прикроет Кларк тонким одеялом. А потом будет долго сидеть, глядя на вспыхивающие оранжевые искры, взвивающиеся в черное небо яркой золотистой цепочкой. Сухие ветки затрещат, прогорая, а Беллами, поглаживая спящую девушку по гладкой руке, будет все также смотреть на огонь. Смотреть и, быть может, представлять, что где-то далеко-далеко в бездонной пустоте космоса вот так же легко взрываются и возникают звезды. Абсолютно беззвучно – в ледяном вакууме.