10
3 декабря 2014 г., 18:00
Примечания:
включена публичная бета!
заметили ошибку? сообщите мне об этом:)
не бечено
Просыпаюсь оттого, что совершенно не чувствую правую руку, – она затекла от долгого лежания в одном положении. Потягиваюсь, стараясь не разбудить Китнисс, которая посапывает, доверчиво положив голову мне на грудь.
Кожа покрывается россыпью мелких мурашек – воздух в спальне прохладный: зима вступила в свои права, и мне постоянно приходится следить за температурой в доме. Медленно выбираюсь из-под одеяла, и жена, недовольно засопев, сразу же притягивает к себе мою подушку, крепко обнимая ее и зарываясь в нее лицом. Я даже немного ревную, но все-таки отгоняю дурные мысли, натягивая на себя штаны и футболку, набрасываю на плечи махровый плед и спускаюсь на первый этаж, несмотря на все ухищрения все равно поеживаясь от ночной прохлады.
Шевелю кочергой почти прогоревшие дрова в печи и подкидываю новые. Чайник играючи булькает, пока я дожидаюсь времени, чтобы можно было засыпать уголь. Скольжу взглядом туда-сюда по пустой кухне и засматриваюсь на чудной рисунок, который оставил мороз на окне – хоровод загогулин и завитушек. Подхожу к матовому стеклу, прислоняя к нему палец: штрих и еще один, отогреваю пальцам улыбающуюся рожицу, просвечивающую сзади темнотой. Отчего-то решаю, что хорошо бы с утра приготовить блинов с мясом – Китнисс такие любит.
Засыпаю в печь уголь и неспешным шагом топаю назад в спальню. Еще поднимаясь по лестнице, различаю странные звуки: то ли хрип, то ли глухой плач, и ускоряюсь, торопясь к жене. Она мечется в постели, дрожа всем телом, и шипит в пустоту, борясь с мнимыми демонами. Я в одно мгновение оказываюсь рядом, перехватывая ее запястья, и притягиваю к себе.
– Китнисс, проснись. Проснись, ну же… Это только сон, просто плохой сон…
Жена с глубоким вздохом вырывается из объятий кошмара, распахивая испуганные глаза: ее зрачки неестественно широкие, и требуется время, чтобы они стали обычного размера.
Я заботливо укладываю Китнисс рядом с собой, проводя рукой вдоль ее позвоночника: мне нравится чувствовать под своими пальцами голую кожу жены, а ее это, как ни странно, успокаивает. Оставляю короткий поцелуй на кончике ее носа.
– Все нормально?
Китнисс кивает, сильнее прижимаясь ко мне, ее ладошка скользит по моему животу, выискивая себе местечко. Улыбаюсь, переполненный нежности, и ласково целую жену в губы. Она открывает рот, пуская меня внутрь. Осторожно провожу языком по ее зубам: мне все время кажется, что я могу напугать Китнисс силой своей страсти, но она принимает мою осторожность, с готовностью целуя в ответ.
***
Завтрак мы готовим вместе. Я завожу тесто, а Китнисс вносит свою лепту, посолив и поперчив фарш, и после, когда блины уже готовы, раскладывает мясо на поджаристые кружочки, сворачивая их в толстый рогалик. Я обжариваю блины на сковороде и подаю на стол с сыром и топленым маслом. Жена устраивается рядом на диване, включает телевизор и, потягивая чай, принимается за еду. Я люблю наблюдать за тем, как она ест – с аппетитом и смешно облизывая пальцы. Мне нравится находить записки, в которых жена пытается отчитать меня за какой-то очень важный по ее мнению проступок. Я обожаю, когда вечерами она забирается ко мне на колени, обвив руками мою шею и укрыв нас обоих одеялом, подолгу слушает, как я читаю вслух какую-нибудь книгу. Я раздражаюсь, если Китнисс не бережется и расхаживает по дому в тонких носках, рискуя простудиться и слечь с температурой. Я злюсь, когда она решает, что стремительно толстеет и переходит в режим голодовки: хорошо еще, что ее упрямства хватает ненадолго, и через пару дней мой будущий сын начинает получать пищу в нормальном количестве. Я бываю в ярости, обнаружив, что жена, решив не будить меня с утра пораньше, уходит в сарай за дровами и углем, перетаскивая нагруженные ведра к печке на кухне. Ее обиженные «я беременная, а не инвалид», отлетают от меня, как горох от стенки. – Ты «моя» беременная, значит, будешь беречь себя, поняла? Мы ссоримся и миримся, Китнисс капризничает, а я в итоге все равно ее прощаю. Я люблю ее и с каждым прожитым днем убеждаюсь, что она меня тоже.***
В один из вечеров, заварив чай и налив в вазочку душистый мед, я поднимаюсь в спальню, собираясь заставить Китнисс проглотить все до последней ложки – у нее ангина, которая не проходит уже пару дней. Не найдя жену в спальне, я направляюсь в ванную. Стучусь. – Я войду? Выжидаю минуту и открываю дверь: Китнисс стоит перед зеркалом, увлеченно распутывая свои волосы. Приближаюсь, вглядываясь в темные пряди в ее руках – волосы скрутились в узелок и не желают ослабить свои путы. – Придется обрезать, – говорю я и тянусь за ножницами, торчащими из стакана на полке. Китнисс не сопротивляется, и легким щелчком я отрезаю непослушную прядь. – Ну вот, – улыбаюсь, – может остальные тоже? Жена наигранно всплескивает руками и строго сводит брови, грозя мне пальцем. Принимаю позу покаяния, продолжая улыбаться. Отнимаю у Китнисс расческу и сам начинаю вычесывать длинный темный водопад: шелковистые, чуть влажные пряди приятны на ощупь, и я даже наклоняюсь поближе, касаясь их щекой, вдыхаю аромат яблока и хвои. Китнисс посмеивается, строя мне рожицы в зеркале, а мой взгляд неожиданно замирает на ее отражении. Лицо становится серьезным. Жена в секунду понимает, где именно допустила промах, но уже слишком поздно: я перехватываю ее руки, готовые прикрыть незабинтованную шею. – Подожди!.. – прошу я. – Покажи, пожалуйста. В ее взгляде тревога и сомнение, но все-таки она позволяет мне осмотреть довольно длинный, неровно сросшийся с правой стороны шрам. Китнисс морщится, когда я касаюсь его пальцами. – Рана уже затянулась… – шепотом говорю я. – Почему ты все еще носишь бинт? Китнисс неопределенно отмахивается от меня, протягивая руку к лежащему в стороне новому мотку белой сетки. Нож Люцифера оставил след на теле Китнисс, но куда больше от его грязных рук пострадала ее душа. Жена протягивает мне бинт, очевидно, позволяя самому сделать повязку, но я не вижу смысла и дальше мучить нас воспоминаниями. – Может, не будем перевязывать? Китнисс хмурится. – Ну, правда… Похоже, жена злится. – Ты не хотела мне показывать, но я ведь уже видел, да? Тогда зачем? Китнисс отводит взгляд, разочарованно вздыхая. – Почти не заметно, – говорю я, хоть и лукавлю. С другой стороны, я ведь и сам не сразу подметил, что рана не прикрыта бинтом, значит не так уж и велика моя ложь. – Оставь как есть, ладно? Жена очень долго размышляет, но все-таки соглашается и позволяет мне увести себя в спальню – лечить горло изнутри.***
В начале декабря Китнисс приходит в голову идея о том, чтобы написать письма родным, и я, без раздумий, поддерживаю ее, хотя после этого несколько дней хожу с понурой головой – горечь того, что моих писем никто не ждет, неприятно разъедает внутренности. К очередному приезду Глена, у меня в руках оказывается несколько запечатанных конвертов, подписанных рукой моей жены: письма для Прим и миссис Эвердин, одно для Хеймитча – его мы написали вместе с Китнисс, и послание для Гейла, в которое мне до невозможности хочется заглянуть. Я извожусь мыслями о том, что именно она могла написать охотнику, какие тайны поведать? А может, там и нет ничего особенного, только открытка для старого друга? Переборов свое любопытство, я просто решаю доверять жене: мы вместе, у нее под сердцем растет наш ребенок, неужели я все еще позволю ревности травить меня своим ядом? – Как у тебя дела, парень? – интересуется мужчина, выгружая из машины пакеты с продуктами. – Нормально, – буднично отвечаю я, пожимая плечами. Некоторое время мы болтаем о том, о сем, и к концу Глен сообщает, что он закупился в двойном объеме, потому что, если дорогу к нашему дому переметет, то ему будет трудновато сюда добраться. – Хорошо, спасибо, – отвечаю я, отдавая ему деньги, которые задолжал, и письма. – Если не увидимся больше, то с Рождеством!***
Позавчера Китнисс принесла с чердака большую пыльную коробку, полную сказочных сокровищ: цветные шары с изображением птиц, метры гирлянды и фигурки человечков в праздничных одеждах. Мы потратили весь вечер на то, чтобы разобрать эту красоту, пересмотрев каждую игрушку в отдельности, и решили, что свой первый семейный праздник встретим в компании самой красивой елки, которую только сможем найти. Сегодня я оставляю жену дома, чтобы пойти в лес за елью, но она упрямо собирается идти со мной. – Китнисс, я не настолько никчемный, чтобы не суметь срубить дерево, – хмурюсь, поправляя варежки. – Там холодно, и мне будет спокойнее, если ты останешься здесь. Жена качает головой и поглубже натягивает шапку, не глядя, дунув вправо, чтобы убрать с лица выбившуюся прядь. – Я что, беспомощный котенок? – раздраженно спрашиваю я. Она закатывает к потолку глаза, будто размышляет и, помедлив, кивает, закусив губу, чтобы не рассмеяться. Собираюсь высказать ей все, что думаю по этому поводу, но Китнисс поспешно закрывает мне рот поцелуем, а едва я успокаиваюсь, разворачивает и выпроваживает из дома, закрыв за нами дверь. Мы пробираемся по сугробам на ближайший склон: идти не слишком далеко, но ноги тонут в белоснежной пустыне и, увязнув, потом бывает трудно продолжить путь. Китнисс, к счастью, не отстает, и я даже думаю, что это скорее я затрудняю ей путь, а не наоборот: жена опытнее и куда лучше перемещается по снегу. Наконец, мы выбираем симпатичное деревце и, потратив около получаса на то, чтобы срубить его, начинаем путь домой. Почти добираемся до жилища, когда Китнисс за моей спиной падает в снег и остается так лежать. Я паникую, едва заметив это, и, бросаю ель, обходя ее, торопясь к Китнисс. – Тебе плохо? – спрашиваю я, наклоняясь к жене, и протягивая ей руку. Китнисс переплетает наши пальцы и, неожиданно, резко тянет на себя, а я валюсь прямо на нее, только в последний момент умудряясь не придавить ее своим весом. Погружаюсь в снег, который тут же проникает в рукава, обжигает лицо и сыпется за шиворот. Охаю от колких ожогов. – Ты чего?? Китнисс только счастливо улыбается, оставаясь лежать на месте, и смотрит куда-то вверх. Поднимаю глаза выше, окунаясь в светло-синий, местами белесый океан неба. Редкие снежинки неспешным танцем спускаются на лицо, оставляя капли влаги. Непроизвольно улыбаюсь, пораженный такой красотой. – Ты всегда знала, что это так здорово? Чуть поворачиваюсь к Китнисс, стараясь не делать резких движений, чтобы не провалиться глубже в снег, но она наклоняет голову слишком сильно, и белые песчинки касаются ее лица, заставляя поморщиться и облизнуться. Любуюсь раскрасневшимися щеками жены, ее плавленым серым взглядом: она сейчас так безмятежна и хороша собой, что сердце щемит, как в предчувствии беды – у нас не бывает «жили долго и счастливо», наша жизнь мало похожа на сказку. Я обрываю волшебство момента, заставляя Китнисс выбраться из сугроба, а сам возвращаюсь к поваленному дереву и, ухватившись за ствол, волоку его оставшийся путь до дома. Жена отправляет мне в спину пару увесистых снежков, но я, сам не знаю почему, не принимаю ее игру, оставаясь серьезным.***
Рождественский вечер мы проводим возле пышно украшенной зеленой красавицы, примостившейся справа от камина. Перекусываем хрустящими ломтиками картофеля, смотрим телевизор и нежимся на диване, обнявшись и целуясь. Мне хочется, чтобы так было всегда – мне для счастья не нужен никто в мире, кроме Китнисс и малыша, который уже весной должен появиться на свет. На каминной полке и на кофейном столике мерцают огоньки зажженных свечей, окно по периметру украшено разноцветной гирляндой, которая тянется к елке, опоясывает ее несколько раз и устремляется на стену, рисуя на ней хитрые светящиеся узоры. Света от горящего огня и лампочек хватает, чтобы кожа Китнисс приобрела цвет густой карамели, а глаза заблестели призывным огоньком. – Знаешь… Жена дарит мне внимательный взгляд. – Отец говорил, что если в рождественскую ночь загадать самое сокровенное желание, то оно непременно сбудется. Смешок Китнисс подбадривает меня быть откровенным, касаюсь пальцами ее плеча, поправляю рукав платья. – У меня целых два сокровенных желания. Я хочу, чтобы наш ребенок родился здоровым… Китнисс согласно кивает. – И, чтобы ты научилась мне доверять, по-настоящему доверять. Щеки жены розовеют, и я понимаю, как двусмысленно прозвучало мое желание. – И это тоже, – улыбаюсь, пытаюсь перевести все в шутку. За последние недели мы научились не стесняться друг друга, прячась под покровом ночи и позволяя нежностям и ласкам править балом. Мои губы знают ее тело, ее руки изучили мое: короткими шажками мы переступили через сомнения и временами все-таки прорывающийся страх. Мы познали друг друга, но все еще не были по-настоящему близки… так, как случилось в темнице в нашу первую ночь. Китнисс не смеется моей неумелой шутке, а только пристально смотрит на меня, будто видит впервые, а потом внезапно отворачивается, выгибаясь назад и вытягивая руку к столу. Ее тело, прикрытое только тканью платья, повторяющего все изгибы, вызывает во мне желание, а жар снова скапливается внизу живота. Мне кажется, я никогда не перестану желать большего, мечтать о Китнисс, целиком принадлежащей мне, без остатка... Когда Китнисс снова поворачивается ко мне, я вижу в ее руках блокнот. Писать лежа не слишком удобно, поэтому буквы в послании пляшут, но все же складываются в заветное желание самой Китнисс. «Я загадаю то же самое… Оба раза». Мои губы касаются ее, так нежно, как я только могу, а жена принимает мою ласку, прикрывая глаза. Наши руки сплетаются, и тела доверчиво обнимаются, примеряясь, прислушиваясь к ощущениям, открываясь и отдаваясь. До вздохов, до вскриков и до последней капли, соединяющей нас. Засыпая, я решаю, что, наверное, именно в такие ночи и случаются чудеса, будто сам воздух вокруг пронизан магией и волшебством. Мерцающий блеск гирлянд, потрескивание дров в камине, и мы, дрожащие, уставшие, но единые, связанные больше, чем обыкновенной близостью тел. Пришитые друг к другу шелковой нитью, объединившей наши сердца.***
Зимние месяцы пролетают, как один длинный день, полный простых забот. Мы готовимся быть родителями. Глен дарит нам целую стопку обучающих книг, которые когда-то покупал своей жене: теперь он счастливый многодетный отец, но и у него все когда-то было впервые. Покупаем пеленки и распашонки для будущего малыша, подбираем новые вещи для Китнисс – ее увеличивающийся живот требует широких платьев и свободных кофт. Первое время я был всерьез опечален тем, что жена настойчиво отказывалась от помощи любых врачей, но, как компромисс, Китнисс стала хотя бы разрешать мне регулярно созваниваться с ее матерью: у миссис Эвердин есть опыт в подобных делах, так что мне остается уповать на ее компетентность. Бывает, мы ссоримся. Я бы назвал это громкими сценами, если бы жена по-прежнему не хранила молчание: изменения, происходящие в ее организме, не проходят бесследно, и Китнисс все чаще нервничает и раздражается даже по пустякам. Она то плачет без повода, то хохочет, а, время от времени, ее одолевают приступы паники – ей кажется, что она все еще не готова быть матерью, или, что малыш окажется больным, или… рыжим, как Антониус. Периодически плотину моего терпения прорывает. Во мне самом страхов не меньше, чем в Китнисс, и, случается, что не остается сил на то, чтобы убеждать ее в бесконечном «все будет хорошо». Я стараюсь не срываться на жене, а просто скрыться на тот период, пока в душе не уляжется снежная буря, и я не буду готов вновь обогреть Китнисс светом надежды. Ночами наши ссоры становятся не важны: мы прижимаемся друг к другу, делясь теплом и заботой – ласковые поцелуи, грудные стоны и нежность, в которой можно утонуть. Мы оберегаем друг друга, и это больше, чем привычка, выработанная годами. Это вторая натура, это так же естественно, как дышать.***
В начале февраля случается то, что одновременно пугает меня и делает самым счастливым человеком на свете: я впервые чувствую шевеление ребенка в животе Китнисс. Первый толчок в ладонь я принял за игру воображения, но сын, балуясь, снова пнул мою руку. – Китнисс, он только что… Жена хитро улыбается, сильнее прижимаясь ко мне спиной, а я, разволновавшись, глажу ее по животу. – Ты давно это чувствуешь? Ее довольный кивок. – Я завидую, – признаюсь я, чуть краснея, на что тут же получаю щедрый поцелуй-компенсацию. – Ладно… Ты прощена…***
С приближением весны Китнисс все больше дней проводит, не вылезая из постели. Я один занимаюсь домашними делами, приводя в порядок жилище после зимовки: чищу снег на улице, постепенно перемываю все комнаты. Однажды, заглянув в приоткрытую дверь спальни, я становлюсь свидетелем неожиданной картины: жена, стоя у окна и глядя на живот, заботливо поглаживает его обеими руками и едва слышно, с явной хрипотцой, нашептывает сыну колыбельную. Сердце от волнения пропускает несколько ударов, когда я понимаю, что Китнисс говорит! С усилием, совершенно не своим голосом, но говорит! Я не замечаю, как прислоняюсь к дверному косяку, забыв, что сжимаю в руке пыльную тряпку, и жадно слушаю, запоминая каждый звук. Лезвие и долгое молчание сделали свое дело: я сомневаюсь, что Китнисс научится свободно говорить, но она, наконец-то, хотя бы начала стараться, тренировать связки и… может быть… Вечером я специально заваливаю ее десятком вопросов, провоцируя ответить вслух, но Китнисс упрямо пишет записки и не признается, что учится разговаривать. – Я видел тебя с ребенком, – обидевшись, говорю я, откатываясь на свою половину кровати и поджав губы от злости. – С ним ты разговариваешь, а я не достоин? Китнисс укладывается рядом, поглаживая пальцами мой подбородок. Улыбается и молчит. – Так и будешь притворяться? – не знаю, почему я так раздражен. Мне казалось, что между нами нет секретов, и первым делом жена расскажет мне о своих успехах, а выходит, что я ошибся? – Ты… ревнуешь… к собственному… сыну? Китнисс хрипит, выговаривая слова, но не перестает улыбаться. – Какой ты вредный папочка, – шепчет она. – Вообще-то, я… хотела… сделать… сюрприз. Я хмурю брови, демонстрируя, что все еще недоволен, но не выдерживаю и все-таки глупо улыбаюсь, глядя на Китнисс сверху вниз. – Ты меня любишь? Внутренний голос нашептывает, что зря я спросил, разве я все еще сомневаюсь? – Люблю… – произносит Китнисс, преданно глядя мне в глаза. Я стремительно превращаюсь в пластилин, из которого жена сможет слепить все, что ей вздумается. – Я ждал этой фразы больше тринадцати лет… Китнисс корчит рожицу и щурится. – Иногда удача все-таки бывает на твоей стороне.***
Тихое утро последних дней марта выдается туманным и пасмурным. В нашем доме все готово к приезду гостей – через пару дней сестра и мама Китнисс окажутся рядом с ней, чтобы помочь с рождением ребенка. Мы с женой завтракаем на кухне, поедая кашу с фруктами, и болтаем о всяких глупостях, когда неожиданно Китнисс обхватывает свой живот руками и, скорчившись от боли, начинает стонать. – Что случилось? – я весь напрягаюсь, не понимая внезапной перемены. Я не успеваю опомниться, когда ткань ее юбки становится мокрой, а на пол стекает жидкость прозрачного цвета. Китнисс поднимает на меня полные страха глаза. – Кажется, я рожаю! Первое чувство, которое посещает меня, – паника! Только спустя мгновение я начинаю лихорадочно вспоминать все, что успел выяснить о процессе рождения детей. – Не нервничай, – командую я. – Дыши глубже... Самое страшное, что я сам не до конца уверен в том, что надо делать, да и Китнисс не слушает меня, рвано вдыхая и выдыхая, не придерживаясь никакого ритма. Я оказываюсь на ногах, поднимая жену со стула, и веду ее на второй этаж в спальню, укладываю на кровати, присаживаясь рядом на корточки. – Еще ведь рано?.. – спрашиваю я, но Китнисс только злится. – Знаю!.. Ох! Ее вскрики, которые сперва были редкими, постепенно учащаются, но не отхожу ни на шаг, каждый раз старательно пытаясь отвлечь ее разговорами. Пару часов спустя, надеясь, что книги не врут, я увлекаю Китнисс за собой в душ под теплые струи воды, и мы долго греемся, после чего я кутаю жену в полотенце и старательно, массирую ее поясницу. Вернувшись в спальню, Китнисс отказывается ложиться, бормоча, что стоя ей не так больно. Я послушно хожу с ней из угла в угол, поддерживаю, когда она опускается на коленки или откидывается назад, прогибаясь в спине. Время идет, схватки приходят чаще, а Китнисс становится все более беспокойной. Я, как могу, пытаюсь выглядеть уверенным и оставаться собранным, но внутренний страх почти побеждает: Китнисс, то и дело, заходится в болезненном крике, а я чувствую себя совершенно беспомощным, чтобы помочь ей. Периодически протираю ее вспотевшее лицо полотенцем, нашептываю нежности, которые, надеюсь, скроют мою неуверенность, и, не переставая, глажу жену по спине. Как гром среди ясного неба, на улице раздается гудок автомобиля, но я даже и не думаю бросить Китнисс, чтобы встретить Глена: очередной вопль жены закладывает уши. Я вздрагиваю, когда на пороге спальни появляется водитель, широко распахнутыми глазами взирая на меня и Китнисс, охающую в моих объятиях. – Ну, вы даете! – восклицает мужчина. – К вам как не придешь – проблемы найдешь! Глен хмурится, но поймав мой растерянный взгляд, тяжело вздыхает, и подходит ближе. – Что ж ты, милочка, – говорит он, обращаясь к Китнисс, – карапуз готовится вылезти на свет, а ты паникуешь? Не пугай малого! Китнисс морщится от очередного приступа боли, ничего не отвечая Глену. – Частые схватки? – спрашивает он у меня, поняв, что с роженицей разговаривать бесполезно. – Раньше было меньше, сейчас хуже… – быстро говорю я, убирая со лба Китнисс влажную прядь. – Моя Кэтти три из шести раз умудрилась не дождаться врачей, – улыбается Глен, – но это не страшно, ребятки: женщины рожают сами по себе, так природой заложено. Им только нужно малеха помочь, щас помою руки и вернусь. Он скрывается за дверью, а Китнисс, оживившись, поднимает на меня жалобный взгляд. – Он что, собирается… принимать роды? – шепчет она, даже сейчас краснея от смущения. Я в растерянности. Знания, почерпнутые из книг, кажутся мне совершенно ничтожными перед лицом реальности. – Глен может помочь… – слабо спорю я. – Он мужчина!.. – скулит Китнисс, настаивая на своем. – Милочка, считай, что сейчас я фея-крестная, которая может помочь твоему ребенку выбраться наружу, – усмехается наш неожиданный помощник, расслышав последнюю фразу моей жены. Китнисс хочет что-то ответить ему, но заходится в новом крике. Я покрепче прижимаю жену к себе, утыкаясь подбородком в ее шею сзади. – Глен, она боится… – начинаю я, еще даже для себя самого не решив, в чем именно собираюсь признаться: в страхе Китнисс перед мужчинами или… – Все боятся в первый раз, – добродушный смех водителя, будто снимает напряжение, повисшее в спальне. Он выгибает шею, стараясь заглянуть в лицо Китнисс. – Девочка, ну, так что: ты разрешишь мне помочь твоему ребенку? Жена прерывисто дышит, видно, что сомневается, но очередная порция схваток и боли перевешивает чашу весов. – Он, кажется, уже близко…. – выдыхает она, морща лицо. Глен принимает командование на себя. – Так, Пит, садись на кровать, Китнисс – ты ближе к краю. Ворочайся, как хочешь, просто доверься своему телу, поняла? Китнисс отрывисто кивает, не переставая морщиться. – Пит, твоя задача отвлекать ее – хоть анекдоты трави, но чем меньше она себя накрутит, тем лучше, ясно? Я киваю, стараясь не поддаваться мелькнувшему трусливому желанию сбежать. Следующие несколько часов превращаются в череду криков, стонов и оглушающих ударов моего сердца о грудную клетку. В минуты затишья Глен спроваживает меня принести таз с водой, несколько полотенец и моток толстых ниток. Китнисс взмокла, а ее лицо приобрело не проходящий красный оттенок, и только наш помощник сохраняет стойкость духа. – Тужься, Китнисс! – подсказывает он. – Давай!.. Головка уже есть!.. Ну же, еще немного! Тужься!.. Жена то почти затихает, жадно хватая ртом воздух, то вопит, срывая голос, а на моих руках, вероятно, останутся синяки - так сильно она впивается в них пальцами. Проходит целая вечность, прежде чем Китнисс затихает, и в комнате повисает ужасающе громкая тишина. Путаюсь в мыслях, сам истекая не первым потом и, наконец, дрожа от облегчения, но одно я помню совершенно точно – ребенок должен кричать... Он молчит. Не дышит. Бесконечные секунды тянутся одна за другой, а я все жду, и, вздрагиваю всем телом, когда детский плач разрывает вату, забившуюся мне в уши. Сердце с громким гулом падает, чтобы тут же отскочить от пола: мне хочется сорваться с места, чтобы взглянуть на малыша, но Китнисс устало ворочается в моих руках, и я не решаюсь оставить ее одну. Затуманенным взглядом наблюдаю, как Глен в двух местах перевязывает пуповину маленького человечка, а потом рассекает ее ножницами примерно посередине. Ребенок перепачкан в крови и слизи, но все равно мне нестерпимо хочется коснуться его крохотного тельца. – Как наш сын? – негромко спрашивает Китнисс, устало прикрыв веки и обессилено откинув голову назад. Глен, загадочно улыбаясь, относит ребенка к столу, обмывает его, протирая нежную кожу полотенцем. Наконец, он поворачивается к нам: – Симпатичная девчонка получилась, темненькая, вся в маму.***
Вечером я долго сижу на краю кровати, вслушиваясь в мерный перестук стрелок на часах, и разглядываю спящих жену и дочку. Они похожи, как две капли дождя, пролившего с просветлившегося неба. Я думал, что знаю о нежности все, но я открыл совершенно новые грани этого чувства, когда впервые прижал к груди своего ребенка. Не смело касаюсь коротких волос малышки – смешная кучеряшка обвивает мой палец: сегодня, с рождением ребенка, мы с Китнисс окончательно перевернули страницу наших жизней, начав все с чистого листа. Ад остался позади. Жена открывает глаза, подглядывая за нами. – Спасибо, Пит… – шепчет Китнисс, улыбаясь. Поглаживаю наше общее сокровище по крохотной щечке. – За что? – За сказку, которая могла и не случиться…Ну, вот и все)) Выражаю самую искреннюю благодарность всем, кто был со мной на протяжении этой работы: кто ставил лайки, писал отзывы, помогал в публичной бете. Вашу помощь невозможно переоценить: такая поддержка для автора - все!! p.s. Ближе к Новому году обещаю небольшой бонус к истории... Но не буду пока спойлерить )) ЛЮБЛЮ ВАС, всегда ваша afan_elena
