Однажды и вы вернётесь домой

* * * 19.. год, резервация Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. — Наши обычаи — это обычаи наших дедов, винчинчала-васичу, и они могут казаться вам жестокими и немилосердными. Мы называем «ку», как и скальпирование, одним из обычаев войны. Но это всего лишь прикосновение к телу врага. «Ку» — вот подлинное доказательство храбрости. Те, кто желал этого, могли скальпировать мёртвого врага. Но ни убийство, ни скальпирование не считались самыми почётным. Наибольшие почести доставались тому, кто первым прикоснулся к упавшему, живому врагу. Доблесть — это прикосновение к живому и невредимому человеку без попытки убить его. Скальп ценился не очень высоко, он был просто эмблемой твоей победы. Иногда безнадёжно больной или не слишком удачливый воин, лишившись всякого желания жить, объявлял, что отдаёт своё тело врагу. Это означало совершение самоубийства через нападение на врага без оружия. Конечно, это был самый достойный способ уйти из жизни, винчинчала-васичу, и никто не смел возразить против него. Но иногда, придя в становище врагов в поисках смерти, воин был пощажен ими, исцелён их шаманами и становился членом враждебного племени. Это принималось нами как должное, ибо Вакан Танка пожелал, чтобы человек родился другим. * * * 20.. год, горы Блэк-Хиллз, штат Южная Дакота. К вечеру следующего дня, как и обещал Марк, они с Йаке стояли возле предгорий Паха Сапа, и гранитные тёмные утёсы, слегка освещённые заходящим солнцем, возвышались над их головами, словно тени погибших воинов. — Куда мы денем машину? — вполголоса осведомился Марк, касаясь локтя Йаке. Но, в сущности, это было неважным. Рядом с этими горами неважным было всё, судьба папиного «доджа» — тем более. Сверху раздался резкий гортанный крик, и Марк вздрогнул. Какой-то чёрный лоскут сорвался с корявой сосновой ветки и исчез в ущелье, словно подхваченный порывом невесть откуда налетевшего ветра. — Канги, ворон, — чуть улыбнувшись, пояснил Йаке. — Он встречает нас, и это хорошая примета. Давай загоним машину вот сюда, в овраг, и прикроем ветками. Не бойся, её не угонят. Возьми всё, что тебе надо, из багажника. Свою спортивную сумку он уже перекинул через плечо. — Ворон точно не угонит, — облизнув пересохшие губы, пробормотал Марк. — И… мне ничего не надо. Вот эту сумку, и всё. — Уверен? — Взгляд Йаке был острым и испытующим. «Ничего не надо, кроме тебя, дурака, собирающегося себя изувечить!» — чуть было не заорал Марк. Но вовремя сдержался и только кивнул. Внутри у него всё дрожало мелкой противной дрожью, и он до боли сжимал кулаки, чтобы хоть как-то унять её. — Когда ты собираешься… это делать? — спросил он с запинкой, торопливо догоняя Йаке, уже двинувшегося меж сосен по едва различимой тропе, усыпанной хвоей. Тропа эта поднималась всё выше и выше, петляя среди скал. — Солнце, Ви, должно подняться, — отозвался тот коротко, глянув на Марка через плечо. — А пока… надо всё подготовить. — Йаке… — позвал Марк жалобно, и тот сразу остановился, так что Марк, не ожидавший этого, едва на него не налетел. — Я не хочу тебе мешать, но… Боже, я просто сдохну! Он зажмурился, выговорив это. Крепкая рука Йаке легла ему на плечо, слегка сжала и так же легко встряхнула. Марк вскинул мокрые глаза, проклиная себя за невольно выступившие слёзы. — Это испытание и для тебя, Пачаншихута, — глухо произнёс Йаке. — Прости меня. Марк обессиленно привалился к нему, чувствуя одновременно пронзительную горечь и прилив какого-то невероятного детского счастья. Ветер нёс отдалённый запах дыма, большая ладонь Йаке лежала на его вздрагивавших лопатках, и дрожь понемногу унималась под тяжестью этой тёплой ладони. — Я и сам боюсь до усёру, ты что думаешь, нет, что ли? — внезапно с глубоким вздохом признался Йаке, и Марк вытаращил на него глаза, — Чего-о? — недоверчиво протянул он, не веря своим ушам. Йаке только рукой махнул: — Чего слышал. Давай, двигаем уже, а то правильное дерево с фонарём придётся искать. И направился вперёд своей лёгкой поступью, чёртов упрямый волчище! — И всё равно это будет неправильное дерево, — сварливо проворчал Марк, снова торопливо догоняя Йаке и приноравливаясь к его шагам. — Правильное дерево надо срубить, не дав ему коснуться земли, и отнести в правильную прерию. Шестерым сильным воинам, между прочим! — Ух ты, — дурашливо изумился Йаке, весело покосившись на него. — Неужто и об этом в Интернете можно узнать? — Да, а что? — с вызовом отрезал Марк, стараясь не пыхтеть слишком уж громко. Они подымались всё выше, и воздух стал заметно холоднее и разреженнее. — Сам-то ты откуда про это узнал? Что надо делать, и всё такое? Ты же… Ты же никогда не жил в своём племени! Он осёкся и в панике прикусил свой болтливый язык. Но Йаке не обиделся и не рассердился. Он спокойно откликнулся: — Правильной прерии больше нет, Пачаншихута. Она умерла вместе с бизонами, если хочешь знать. Оставшиеся лакота заперты в резервациях, бизоны — в национальных заповедниках и в зоопарках, а прерия — просто умерла. Остались только Паха Сапа — и это всё ещё священная земля лакота, ибо они вечны. И всё, что здесь растёт — правильное. Его низкий певучий голос ласкал Марку слух, хотя от смысла сказанного сердце его сжималось. — А ты помнишь эти места? — живо спросил Марк. — Ну… я имею в виду — ты же был тут когда-то! — Вот ты сказанул, — рассмеялся Йаке, и Марк надулся от досады. — Паха Сапа огромны, парень. А про то, откуда я узнал всё это… Он опять остановился посреди тропинки, и Марк на сей раз налетел на него даже с удовольствием. Йаке поймал его за локоть и глянул сверху вниз. Глаза его блеснули. — У меня была одна старая аудиозапись, понимаешь? Очень старая. Была и есть. * * * 19.. год, резервация Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. — Я уже сказал: чтобы умилостивить Солнце — Ви, мы танцуем для него Пляску Солнца в те дни, когда оно стоит на небосклоне дольше всего. И ещё я говорил, что ничего более не скажу тебе об этом, ибо ты — винчинчала с женской душой в женском теле. Но сейчас я вижу, что ты слушаешь меня достойно, без пустых возражений, на которые так горазды васичу. Белым людям кажется, что они знают всё о земле и небе, потому что так сказали им Шина Сапа — Чёрные Рясы. Кто приносил себя в жертву Ви? Это те люди, винчинчала-васичу, обычно мужчины, очень редко — женщины, которые хотели чего-то особенного — стать настоящим воином или же добиться исцеления для родного человека. Они просили у Солнца то, что не могли получить обычным путём. Все те, что хотели испытать себя, шли к Ви Чан, Дереву Жизни, чтобы принести Солнцу жертву крови. * * * 20.. год, горы Блэк-Хиллз, штат Южная Дакота. Марк понятия не имел, по какому принципу Йаке выбирал своё Дерево Жизни, на котором завтра ему предстояло висеть, слабея от потери крови. Мысль об этом немедля выжигала в мозгу все предохранители, поэтому Марк упорно загонял её на задворки сознания, чтоб этого самого сознания не лишиться. Завтра ему тоже должны были понадобиться все силы. «Это испытание и для тебя, Пачаншихута. Прости меня»… Он сидел у костра, который развёл для него Йаке, глядел в огонь, слыша шаги Йаке в кустах за спиной и монотонные крики каких-то ночных птиц… и всё это — потрескивание огня, птичьи возгласы, эхом отдававшееся в ущелье, похрустывание веток под ногами Йаке — странным образом успокаивало его. Словно бы он, Марк Митчелл, тоже становился частью этого мира, в котором для того, чтобы перешагнуть на новую ступень своей жизни, требовалось не поступить на учёбу в нью-йоркскую академию, а повиснуть на проклятом столбе пыток под палящими лучами солнца! Марк нервно сглотнул и потёр ладонями коленки. Ну где же там Йаке? Словно услышав его отчаянный безмолвный призыв, Йаке вышел из кустов на поляну. Склонившись над костром, он деловито поворошил каким-то сучком угли, и отблески вспыхнувшего пламени осветили его сосредоточенное лицо. — Ну что там у тебя? — осведомился Марк, не утерпев. — Нашёл, — лаконично отозвался Йаке, не подымая головы, и сердце у Марка так и ёкнуло. Да чтоб оно погорело к утру, это паршивое дерево! Но что-то в нём тут же устыдилось этой мысли. Дерево, найдённое Йаке, было частью Паха Сапа, чью силу Марк чувствовал всем своим существом. Сосны, величественно высившиеся вокруг, ветер, трепавший ему волосы, громоздившиеся позади утёсы — всё это было… «Местом Силы», — припомнил Марк. Нет, не только. Храмом — вот чем это было. Йаке наконец поднял глаза — очень усталые, и сердце у Марка опять ёкнуло. Но Йаке тут же сбил всю драматичность момента, сладко зевнув и потянувшись всем телом. — Куртку возьми, — непослушными губами вымолвил Марк и потянул с плеч куртку, которую Йаке перед уходом на него набросил. Но тот лишь головой помотал: — Я привычный. Ты спи давай, а я посижу ещё, Пачаншихута. Мне надо… подумать. Ещё раз взглянув в его сосредоточенное лицо, Марк решил не спорить и послушно закрыл глаза. Ему не хотелось ни спать, ни есть, ни думать о неизбежности завтрашнего утра. Хотелось привалиться к тёплому боку Йаке и лежать, слушая его мерное дыхание. Как прошлой ночью. Но делать было нечего. Марк опустил голову на колени, плотно обхватил их руками и мысленно воззвал ко всем добрым духам этого странного, волшебного, проклятого места, умоляя их помочь Йаке. Как именно помочь, он и сам не знал. Но отчаянно надеялся, что эти духи знают. На то они и духи. * * * 19.. год, резервация Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. — Солнцу, Небу, Матери-земле и Отцу скал подчиняются другие добрые силы — Луна, Ветер, Вечная Женщина и Крылатый Дух. Всеми правит первая священная четвёрка, и ей подчиняются также Бизоний Дух Татанка, Медвежий Дух Хунонпа, Четыре Ветра Татетоб и Вихрь Юмни. Всё это добрые духи четырёх стихий — земли, огня, воды и ветра… Злые духи? Уоштело, винчинчала-васичу, хорошо, что ты спросила о них. Злые духи также владеют миром, ибо мир должен пребывать в равновесии. Две недобрые четвёрки называются Вакан Инктехи. Они противостоят двум светлым четвёркам. Это старуха Ваканка, Дух Севера, Двуликая Женщина и Великан-Людоед. Враждебны людям также Чудовищная Бизониха и ложные души, нагийа. Но в Паха Сапа, Чёрных Холмах, властвуют лишь две светлые четвёрки. * * * 20.. год, горы Блэк-Хиллз, штат Южная Дакота. Проснувшись на рассвете, Марк не сразу сообразил, где находится. Он лежал на боку, укутанный сразу в две куртки, и, как ни странно, не чувствовал себя ни разбитым, ни измученным после такой ночёвки. Видел бы его сейчас папа! Или гордячки Сьюлин и Рита, прозвавшие его Принцессой! Отбросив куртки, Марк сел на земле и порывисто огляделся по сторонам в поисках Йаке. Он вспомнил, что хотел спросить у него нечто очень важное перед тем, как… В общем, перед тем, как. Он машинально пригладил пятернёй растрёпанные вихры, мельком подумав об аристократическом английском обычае сто раз в день проводить по волосам щёткой, и невольно усмехнулся. Точно, это было смешно. Здесь — так в особенности. Но где же Йаке? На листьях и на траве поблёскивали капли росы. Какие-то птички лихо орали в кустах — те же, что орали ночью, или другие, Марк не знал. Навряд ли у них хватило бы энергии надрываться круглосуточно, пусть даже они и обитали в священном месте. Или у них просто наступил сезон спаривания? При мысли о спаривании Марк аж взмок и, мотнув головой, сердито позвал: — Йаке! Ты где? Ему вдруг стало страшно. Этот бешеный волк вполне мог и в одиночку отправиться совершать свой проклятущий ритуал! Йаке не отзывался, и Марк вскочил, похолодев от ужаса. — Йаке! — завопил он во всю глотку, распугав птичек. — Чего орёшь? — невозмутимо поинтересовался Йаке из-за его спины, и Марк свирепо развернулся, будто подброшенный пружиной: — А ты где бродишь?! Голос его прозвучал не возмущённо, как ему хотелось, а жалобно. — Умывался, — степенно отозвался Йаке и провёл ладонью по лбу, смахивая блестящие капли. — И тебе советую. Вон там ручей. Марк ещё раз укоризненно на него посмотрел — тот ответил совершенно непроницаемым взором — и уныло побрёл туда, куда указал Йаке. Честное слово, оба они, как в волшебной капсуле Доктора Кто, перенеслись из двадцать первого века куда-то в девятнадцатый. Умываться в ручье, надо же! Ворп-ворп-ворп… Марк снова вспомнил, о чём хотел узнать у Йаке. Поспешно совершив у ручья какое-то подобие гигиенических процедур — даже без пенки для умывания «Нутри-Биотик»! — он помчался сквозь росистые кусты обратно к месту стоянки. Йаке тем временем заканчивал затаптывать угли в кострище и поднял голову, глянув на запыхавшегося Марка с некоторым удивлением: — Росомаха тебя за задницу тяпнула, что ли? — Послушай! — горячо выпалил Марк, пропустив дурацкую «росомаху» мимо ушей. — Мы вчера разговаривали, и ты сказал… сказал, что у тебя есть какая-то старая аудиозапись. Из которой ты всё узнал про Паха Сапа — лучше, чем я из Интернета! Какая запись? Где она? Она у тебя с собой? Йаке сдвинул брови, и Марк, уже научившийся читать по его лицу, как по книге — или, если угодно, как по звериным следам на охотничьей тропе, — сразу же сообразил, что у того на уме. — Я вовсе не тяну время! — запальчиво выкрикнул он. — Я и вправду хочу это знать! Прямо сейчас! Он прижал кулаки к груди, умоляюще воззрившись на Йаке, и тот не выдержал — сдался. Со вздохом наклонился к своей потрёпанной сумке и принялся шарить во внутреннем кармане. В конце концов на ладони у него очутилась флэшка. — Кассету я оцифровал, — сказал он с каким-то сожалением. — Она была не моя, пришлось вернуть обратно. — Куда вернуть? — недоумённо моргнул Марк. — В музей, — просто объяснил Йаке. — В музей Рапид-Сити. — И, видя, что Марк продолжает хлопать глазами, добавил: — Я там работал почти три года назад, потому что директор нашего… — он криво ухмыльнулся, — нашего исправительного заведения решил, что мне это будет полезно. И это мне реально полезным оказалось, потому что я спёр там эту кассету. — Господи, — пробормотал Марк, обалдело уставившись на него. — а как ты вообще узнал, что на ней такое? — Меня посадили описывать фонды, — терпеливо продолжал Йаке. — Ту часть, где были материалы про коренных американцев. Я же говорю — все считали, что это меня мотивирует на учёбу и на прочую лабуду. А я нашёл кассету. Это запись с записи. То есть… я так понял, что сперва был какой-то совсем древний носитель, ещё до кассеты. — Катушка? — вскинулся Марк. — Возможно, — неопределённо отозвался Йаке и, покрутив флэшку в пальцах, собрался уже сунуть её обратно в сумку. Не тут-то было! Марк стремительно выхватил у него флэшку и кинулся к собственной сумке: — Погоди! Ну подожди же ещё немного! Я тоже хочу это услышать! Он торопливо распахнул лэптоп, моля только об одном — чтобы хватило заряда в аккумуляторах. * * * 19.. год, резервация Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. — Я ещё почти ничего не сказал тебе про Майа Овичапаха. Про Ту, что бросает нас через край — судью душ, Вечную Женщину, которая сидит у Бесконечного огня Песчаных Холмов. Посвящённые ей звери — шункманиту танка, собака Великого духа, и луговой волк, майашлеча, Тот-что-приходит-ночью. Это священные звери, помощники Отца скал, Старика, создавшего Вселенную. Они научили людей охоте на бизонов и песням любви, которые потому-то и называются Волчьими песнями. Я тоже пел их девушкам. Вот, послушай… Na meh' on how' uhk, nin nits' i vom. Aminuhk'i, ni mi hyut'; hin o wah tohis ab si vas ta' ut? Na tos' hot si yoh', nit os' wis tom', to'si mi hyut's. Где же ты, моя любовь, я всюду ищу тебя. Я люблю тебя, почему ты сердишься? Я буду работать, женюсь на тебе, буду любить тебя… Что, ты смеёшься, винчинчала-васичу? Я рад. Знай, что волки после смерти становятся людьми, а люди — волками. * * * 20.. год, горы Блэк-Хиллз, штат Южная Дакота. Марк вновь дрогнувшей рукой нажал на «Пуск», но аккумуляторы разрядились намертво. Надтреснутый старческий голос смолк. — Что это? — выдохнул Марк, потрясённо вскидывая глаза. — Кто это? Ему опять хотелось плакать. — Он говорил там, в начале, ты же наугад ткнул, — тихо ответил Йаке. — Говорил, что его зовут Анункасан Сапа, Чёрный Орёл, он шаман лакота… и он рассказывал всё это два дня подряд какой-то девушке, наверно, этнографу. Он называл её «винчинчала-васичу», белая девушка. Он хотел, чтобы его услышали дети и внуки. Но эта запись так и провалялась в каком-то сраном музее столько лет… — Голос его дрогнул. — Но ты же её услышал! — выпалил Марк и с облегчением увидел, как вспыхнули глаза Йаке. — Я… да, — помедлив, ответил тот. — Услышал. Поэтому и пришёл сюда, в Чёрные Холмы, в первый раз — чтобы получить имя. И встретил Йаке Витко, волка-покровителя с глазами моего отца… и вот я снова здесь, чтобы стать воином, а ты пришёл сюда вместе со мной, чтобы мне помочь. Выходит, этого хотел Анункасан Сапа. Круг замыкается. Круг всегда должен замкнуться, Пачаншихута. Марк глубоко вздохнул. Спина у него заледенела, и причиной тому был вовсе не ветер, вдруг налетевший из ущелья. Йаке был прав. Орёл, едва заметной точкой мелькнувший в предрассветных лучах солнца, подтверждал это. И горы, не чёрные, но отливавшие медью, высившиеся позади и вокруг них, как окаменевшие великаны, молчаливо соглашались с этим. «Где же ты, моя любовь, я всюду ищу тебя»… Волчья песня. Марк проглотил комок в горле и твёрдо сказал: — Нам пора. Солнце встаёт. Где твоё Дерево, Ви Чан? …Она росла на пригорке, эта сосна, и Марк, едва увидев её, сразу понял, почему Йаке её выбрал — она тянулась к восходившему солнцу всеми своими корявыми сучьями, будто приветствуя его. На её красной коре, как слёзы, блестели полоски смолы, и муравьи деловито сновали вверх и вниз по её стволу. Йаке снял с пояса свёрнутый кольцом сыромятный ремень и положил его на пенёк рядом с сосной. Что-то сверкнуло в его руке. Нож. Не давая Марку опомниться, он молча, быстро разулся, снял с себя футболку, джинсы, и… о Господи, даже трусы! Он поглядел на Марка, чьё лицо приняло, наверно, самое неописуемое выражение, и весело фыркнул: — На теле воина не должно быть ни нитки… когда он приносит Солнцу жертву крови, Пачаншихута. Он ещё и смеялся! — А… а на мне? — промямлил Марк, таращась на него — ну он же просто не мог не таращиться! Бронзовое тело Йаке поблёскивало под солнцем и было… было сущим совершенством, Марк не мог подобрать другого слова. Йаке небрежно скрутил свои чёрные волосы в жгут — мускулы перекатились под кожей, и Марк вздрогнул. Истязать это тело было настоящим святотатством! — Ты можешь остаться одетым, наверное, — подумав, серьёзно сообщил Йаке и ловко забросил ременную петлю на торчавший у него над головой сосновый сук. Вторую петлю он точно так же затянул вокруг другого сучка и деловито подёргал за ремни. Уставившись на эти ремни, Марк не сразу понял, что Йаке протягивает ему нож, а, поняв, отпрянул в ужасе, едва не поскользнувшись на траве: — Я?! Но я не могу! Не могу! — Послушай меня, Пачаншихута, — мягко сказал Йаке, поймав его за плечо. — Это нужно сделать, потому что без этого я — не я. Я просто… потеряюсь, ты понимаешь? Со всхлипом втянув в себя сгустившийся воздух, Марк наконец кивнул, не отрывая остановившегося взгляда от усталого лица Йаке. — Во время Пляски Солнца это делает человек, который ближе всего тому, кто приносит Солнцу жертву крови. — Глаза Йаке, глубокие и тёмные, с золотыми искорками на самом дне, смотрели прямо в глаза Марку. Голос его упал до хриплого шёпота. — Самый близкий мне человек… это ты, Пачаншихута. Марк судорожно вздохнул раз, другой… и принял от Йаке тяжеленный нож. Внутри у него всё дрожало, и коленки наверняка тряслись тоже — он прямо-таки слышал, что они стучат друг об дружку, как и его зубы. Единственной здравой мыслью, застрявшей в его несчастной, гудевшей боевым барабаном голове, осталась мысль: «Обезболивающих нет», когда он бережно провёл дрогнувшими пальцами по смуглой коже Йаке — под правой ключицей, там, где начиналась выпуклая грудная мышца. О да, он знал, как это делается, спасибо Гуглу! И спасибо отточенному до бритвенной, игольной остроты лезвию ножа, которым Марк проткнул тело Йаке совсем легко, оставив сквозную рану, из которой тут же тонкими струйками потекла кровь. Йаке даже губу не закусил. Он одобрительно кивнул и протянул Марку тонкую палочку, точнее, хорошо отполированную бизонью кость. — Ты вообще… там… что-нибудь оставил, в этом паршивом Рапидском музее?! — отчаянно простонал Марк, кое-как просовывая кость в пробитое отверстие и стараясь не представлять, что при этом испытывает Йаке. А ещё он старался, изо всех сил старался не грохнуться в обморок. В ушах у него стоял непрерывный тонкий звон, лицо стало мокрым от пота. — Ага, - безмятежно подтвердил Йаке и повернулся к нему другим боком. — Кое-что там точно осталось. Со второй раной — на левой стороне груди — всё получилось легче, правда, пальцы Марка стали липкими от крови Йаке, и, когда тот молча указал ему на свисавшие с дерева ремни, Марк испугался, что не справится. Но он ещё раз посмотрел в напряжённое лицо Йаке и обречённо взялся за раздвоенные концы первого ремня. «Я не могу! Не могу! — вопил панический голос у него в голове. — Болевой шок! Заражение крови!» Йаке смотрел на него. И Паха Сапа — тоже. Так. Привязать концы ремня к концам первой кости, на которых, слава Всевышнему, были специально для этого сделаны глубокие зарубки. Затянуть как следует. Как следует, блядь! Концы второго ремня на другой бизоньей кости Марк затягивал уже зубами — чтобы было понадёжнее. Он видел во взгляде Йаке изумление и уважение… и воспарил бы к облакам от счастья, поймав этот взгляд, если бы по-прежнему не балансировал на грани обморока. — Всё, — просипел он, отступая на несколько шагов и изо всех сил тараща глаза, чтобы не зажмуриться, когда Йаке, благодарно ему кивнув, откинулся назад, повиснув на окровавленных ремнях. А потом Марк совершенно потерял всякий счёт времени. Он видел только выгнувшееся боевым луком тело Йаке, кровь, медленно капавшую на траву, и солнце — солнце, которое так же медленно подымалось из-за края утёсов, заливая их ослепительно ярким сиянием. Ви — Жизнь. Марк не сразу понял, что Йаке поёт — негромко, с перерывами, набирая полную грудь воздуха. Этот тихий напев пронизывал мир, словно солнечные лучи, вибрируя, звеня, и Марку казалось, что голосу Йаке вторят… барабаны? У него у самого, наверное, начинались видения. Когда солнце поднялось в самый зенит, Марк уже задыхался от зноя и кошмарного напряжения. Неожиданно для себя самого он, как Йаке, скинул на траву рубашку и разулся, оставшись всё-таки в джинсах. Йаке скосил на него запавшие глаза, в которых мелькнуло неожиданное лукавство. Губы у него потрескались, и при взгляде на эти губы, на осунувшееся лицо и на забрызганную багряными потёками грудь Марк едва не заревел. Господи, он просто больше не мог этого видеть! — Уже скоро, — прошептал Йаке, словно отзываясь на его немой вопль. И снова запел. Солнце так же медленно начало скатываться по небосводу, удлинились тени, ноги и руки у Йаке стали заметно вздрагивать, и Марк не выдержал. — Сделай что-нибудь! — сдавленно взмолился он, и Йаке опять скосил на него глаза, казавшиеся огромными на посеревшем лице. Бисеринки пота проступили у него на лбу, волосы на висках тоже стали влажными. — Обними меня, — попросил он вдруг очень просто, и Марк вскинул руки, обхватывая его за плечи и чувствуя всей кожей его горячее влажное тело, содрогающееся от напряжения, усталости и боли. И когда Йаке резко подался назад, в его объятия, с отвратительным страшным звуком разрывая ремнями свою живую плоть, они вместе покатились на траву. Отчаянно обнимая Йаке и тыкаясь лбом ему в плечо, Марк не сразу понял, что всё-таки плачет навзрыд. Йаке тяжело, хрипло дышал, и Марк, размазывая по щекам слёзы, приподнялся на коленях, испуганно глядя на него. Глаза у Йаке были плотно закрыты, бледность по-прежнему делала смуглую кожу какой-то серой. Там, где только что торчали острые бизоньи косточки — в мышцах на груди — зияли страшные рваные раны. Марк заревел ещё сильней, увидев это, и ему уже даже не было стыдно. Йаке приоткрыл один глаз и едва слышно сказал: — Дождь, что ли, пошёл? Он ещё и лыбился, зараза! — Нет… — выдавил Марк, утирая лицо. — Это я… я пошёл… за водой. И вправду, реветь было некогда! — Уоште… — слабым голосом откликнулся Йаке, закрывая глаза. Марк уже сто раз успел проклясть свою глупость — как можно было не догадаться захватить с собой воды на чёртово аутодафе! Пускай бы это считалось некошерным, плевать! — Я сейчас! — пообещал он, стремительно кидаясь к груде разбросанной на траве одежды и обуви. Прыгая на одной ноге, кое-как натянул кроссовки. — Сейчас! Он довольно быстро нашёл и полянку с кострищем, где они оставили сумки, и ручей. Проклятие, он уже начал ориентироваться в этих горах, как какой-нибудь грёбанный… Зверобой из киношки! Но когда он, кое-как набрав во флягу воды и захватив свою сумку, бегом вернулся к Йаке, оказалось, что тот уже ни фига не лежит на траве, а успел тоже натянуть штаны и собрать с сосны всю свою адову допотопную амуницию. Кровь уже не сочилась из ран на его груди, но они воспалились, кожа вокруг распухла, и, глядя на это, Марк снова почувствовал предобморочное головокружение. Нет, надо было срочно что-то предпринять, пока этот балбес не уморил себя! Дождавшись, пока Йаке с жадностью напьётся, Марк решительно скомандовал: — Сядь! — Чего тебе? — с подозрением протянул Йаке, но послушно подчинился, усевшись на траву. Марк сердито протянул ему пару капсул с антибиотиками — слава Вакан Танке, у него с собой всегда была дорожная аптечка! — Пей давай, — сурово приказал он. — Теперь уже можно. Солнце всё видело. Ты невъебенно крут, чтоб тебя... Пей! Но Йаке и не спорил. Он широко улыбнулся и губами собрал с ладони Марка эти капсулы — почувствовав прикосновение его губ, Марк сам едва не осел на землю. Он склонился над Йаке, откупорив бутылочку с антисептиком — наконец-то, о Вакан, о Господи! — и принялся осторожно промокать раны стерильным тампоном. — Сейчас в больницу поедем! — свирепо прорычал он, поспешно разрывая упаковку с пластырями. — Вакан Танке не требуется, чтобы ты тут от сепсиса загнулся! Не представляю только, что мне там врать… но что-нибудь совру. — Я и не загнусь, — серьёзно заверил его Йаке. — Не загнусь, но ты… как скажешь, в общем, Пачаншихута. — Я смотрю, Ви… или Вакан… или не знаю кто… всё-таки вселил в твою упрямую башку какие-то искры разума! — сварливо буркнул Марк, заканчивая обрабатывать раны и пряча лекарства обратно в аптечку. — Ага, — вновь со всей серьёзностью согласился Йаке и вдруг поймал Марка за запястье, притягивая к себе. — Пачаншихута…. Спасибо, пила майа. Марк закрыл глаза, чувствуя, что к горлу опять подкатывает солёный ком. А потом он почувствовал на своих губах шершавые тёплые губы Йаке, ласкающие его рот нежно и бережно… и понял, что сейчас точно грохнется в обморок, но уже не от страха, а от счастья. Он опять потерял всякий счёт времени, забывшись в этом медленном и нестерпимо сладком поцелуе, но очнулся, как от толчка, и распахнул глаза, уставившись прямо в зрачки Йаке. Взгляд у того был совершенно уплывающий, ужас какой томный и шальной, но Марк ему уплыть не дал. — Кто я для тебя? — требовательным шёпотом спросил он. — Ты сказал, что я твой самый близкий человек… тут, у столба… но всё кончилось, и мы сейчас уедем… ты найдёшь своих родных, свой народ, ты добьёшься, чтобы тебя признали и приняли, это точно… ну а я? Я?! Голос его зазвенел. Йаке озадаченно моргнул: — А я что, прогоняю тебя, что ли? Марк облизал губы, всё ещё ощущая на них медовый вкус поцелуя — медовый, хмельной, кровавый… но сбить себя с мысли не дал. — Я не желаю быть твоей маленькой грязной тайной! — сорванным голосом проорал он. — Слышишь?! Йаке опять непонимающе моргнул, а потом вдруг разулыбался, и при виде этой улыбки Марк окончательно растерял всякое самообладание. — Смеёшься?! — зашипел он, раздувая ноздри, но тут крепкая рука Йаке поймала его за волосы на затылке и легонько встряхнула. — Не вкурю, о чём ты толкуешь, Пачаншихута. Солнце соединило нас. Солнце описало круг. Я вернулся сюда — с тобой. Уйду отсюда — с тобой. И буду с тобой… так что не понимаю, чего ты тут развыступался. Я, правда, ни фига не знаю, как всё это должно быть между парнями, чтоб правильно и клёво… но ничего, в Интернете посмотрю и научусь, — добавил он с озорным смешком, вновь сведя на нет всю торжественность момента, зараза, чёртов бешеный волк, дуб бесчувственный! В Интернете он посмотрит! Марк всхлипнул и прошептал: — Я тоже тебя люблю. * * * 19.. год, резервация Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. — Уоштело! Я доволен, винчинчала-васичу. Если мои слова ложатся в твою память, о Вакан, почему бы и нет? Всё живёт в круге Бесконечного огня и движется по кругу. Придут дети детей лакота, и эти слова будут услышаны. Надо мною покой и подо мной покой, и за мною покой, кругом со мною покой. Я, Анункасан Сапа, всё сказал вам. Хейапи!