Древо Смерти

Ну что же, по традиции выношу грязное бельишко на сцену. В своё время и эта часть писалась от первого лица, однако в последний момент я решила удариться в эксперимент и перейти на третье. И начнём, пожалуй, с переработанного и порезанного фрагмента второй главы о Чуме и Голоде.       — Поговори с Голодом. Похвали его хоть раз.       Брови Войны недовольно сдвинулись, а лицо гневно исказилось — и так каждый чёртов раз. Он уже развернулся, чтобы уйти, но я попробовала и дальше настаивать на своём:       — Его завалило камнями сегодня. Он не говорил, но я вижу, что ему это кажется крупным просчётом...       — Так и есть, — вынес свой вердикт Всадник и, вновь отправив меч за спину, поспешил прочь.       Обхватив себя руками, дождавшись пока его грузные шаги затихнут вдалеке, я тоже выскользнула из покоев. Несмотря на то, что новая порция душ действительно взбодрила меня, я всё никак не могла отогреться, потому расправила меховой ворот куртки и нырнула в него носом.       Дверь в комнату Голода была приоткрыта, и оттуда доносились приглушённые мужские голоса. Судорожно втянув воздух, я понадеялась, что Война внял моим бесконечными мольбам. Но я ошиблась. Судя по всему, у моего сына гостил Деймос:       — Лучше расти с таким отцом, нежели одному.       — Ты не понимаешь: я даже ненавидеть его не могу, а хотел бы. Особенно в те моменты, когда он смотрит сквозь меня.       Застыв на месте, я почуяла, как срываются вновь плотные занавеси с истины, клеймом отпечатавшейся на душе. Каждый раз вот такие его слова заставляли старую рану неистово болеть, переживая всё снова и снова. На самом деле виновата была я. Мне не должно было прыгать выше головы, но я дерзнула и вот что вышло...       Как только Голод появился на свет, Эрин обмотала его тряпицей, опасливо глядя на меня, и передала Ярости. Я и так рожала раньше срока, чтобы снизить риск плачевного исхода, но тот крохотный кулёчек, что унесли прочь... Чума явилась на свет здоровой, розовощёкой, прекрасной, но и её мне не дали. Трое суток я мучилась в неведении и тошном горьком одиночестве, и тут пришёл он.       Лицо Войны не выражало ничего, кроме привычной суровости, когда он сообщил, что мальчику недолго осталось и видеть мне его не следует. Естественно, я попыталась вырваться из покоев, но и шагу ступить не успела. И сколько бы я ни требовала отдать мне сына, сколько бы ни осыпала нефилима проклятиями, он был непреклонен. И тогда я затребовала дочь.       "К девочке тебе опасно подходить. Любому из нас опасно. Тебя она убьет одним касанием".       Он добил меня. Прямо и беспощадно.       Спасение, однако, не заставило себя ждать и пришло в лице Эрин. Только ей были ведомы мои чувства. И она прекрасно знала ту пропасть, на краю которой я болталась, подумывая разжать пальцы.       "Смерть вразумил его, — начала она, подходя ближе, бережно прижимая к груди маленький свёрток. — Я немного помогла ему продержаться... Но теперь всё зависит от тебя".       Когда она переложила мальчика мне на руки, я сперва подумала, что это какая-то злая шутка и мне подсунули горсть костей. Но свёрток слабо-слабо шевельнулся, и тогда я откинула край ткани и... не почувствовала отвращения. Да, внутри был живой скелет ребёнка, обтянутый зеленовато-серой кожей, через полупрозрачный покров которой можно было разглядеть все внутренние органы. Разглядеть слабое биение маленького сердца, что боролось с этим миром уже с первой секунды. Для других он мог быть уродлив, жалок, но не для меня. С той необычайно чистой лунной ночи я не спускала сына с рук. Достаточно долго, чтобы он окреп. Если продолжать тему "детсада", то было и кое-что вот такое любопытное. Премию Батя года получает не Смерть, и даже не Война!       — Из нас четверых Обугленный Совет не доверял лишь мне изначально, — задумчиво начал Раздор, постукивая кремнем по столу. — И у него были на то причины, вернее сказать одна. Его звали Ивар, моего сына.       Всадница раскрыла рот, не зная, что сказать: до сего дня она и не подозревала о таком. И была свято уверена в изначальной версии истории брата, мол, это нефилимы изуродовали его на поле битвы. Столько лет он удачно хранил свою тайну, по выдержке переплюнув даже Войну…       — Уже после того, как мы объездили скакунов, наши хозяева устроили мне аудиенцию, после которой я попал прямиком в пыточную. Они требовали одного: убить Ивара прямо там, при них. Я отказался стоя на ногах трижды. Сотни раз под раскалённым железом, кнутом, щипцами и прочими извращениями. Мне чудилось, что я вынесу всё. — Кремень ещё дважды быстро стукнул по столу — рука нефилима дрогнула и замерла. Голос его зазвучал глухо даже из-под маски: — Пока экзекутор не показал мне отрубленный палец. Маленький. Детский. В тот день они выжгли мне нижнюю часть лица, чтобы не мог орать и сыпать проклятиями. Совет знал, что делает: с каждым пальцем моя преданность крепчала, но согласиться я по-прежнему не мог.       Я так и не убил Ивара. Меня наскоро подлатали, заживив тело, но оставив эту красоту, — Раздор помотал пальцем перед маской, — и отправили в бой. Естественно, принудив держать рот на замке, — вид искалеченного мёртвого мальчика был тому подспорьем.       Ослепили они меня уже после.       Если я не ошибаюсь, ему было шесть…       Они сделали всё, чтобы я чувствовал вину за то, что не облегчил его страдания. Заставили обратить боль против наших братьев. И каждого я пытался убить быстро, словно это могло загладить вину перед Иваром.       — Раздор, — Ярость протянула руку через стол, сжав пальцами раскрытую ладонь нефилима, — мне так жаль.       Потухшие глаза Всадницы не врали: она действительно искренне сопереживала брату, хоть и не выказала это интонациями. Он благодарно ответил на пожатие, задумчиво усмехаясь под маской.       — Ты видела его… на рыночной площади, перед тем как мы должны были тайком улизнуть к Совету. Беспризорник украл у тебя серёжку, — довольным, мечтательным тоном попомнил Раздор.       — А я ещё думала, откуда у него такая знакомая улыбка… — пролепетала Ярость, бегая глазами из стороны в сторону, штудируя воспоминания. — Почему ты его оставил? — вдруг вскинула она голову.       — Дурак был. По первоначальной задумке Фрейя не бросалась на меч в руках Лилит. Сосуд опустошился и поглотил её душу. Что в принципе исключало любой камбек. Тогда я не была готова оставить эту дверь закрытой.       — Мама! — Вернувший свой облик Голод пробежал мимо него, резво сверкая пятками. Всадник не спешил. Ему казалось, что по пути он успеет принять произошедшее. Или развеять, как дурной сон.       С каждым шагом плач дочери становился всё отчётливее — она не выпускала из пальцев руку Фрейи. Тень Древа Смерти накрыла нефилима тихо и неотвратимо.       Её открытые глаза смотрели куда угодно, но только не на детей, не на него. И Чума не причинила вреда Фрейе, как он мимоходом подумал сначала, — сила девочки не действует на мёртвых.       Он знал, что произойдёт, если не успеет достать ещё душ, но, казалось, что время есть. Должно было быть… Тошнотворная вина затмевала осознание.       Нагнувшись, не слушая протесты Чумы, не желающей отрываться от матери, Война поднял Фрейю с земли и зашагал к порталу, ведущему в Третье царство.       Минул день, иссякала ночь. До его нюха долетели первые нотки тлена. Слабые, едва различимые, служащие бесспорным доказательством.       Этот мерзкий запах не мог исходить от неё. Она всегда пахла жизнью, теплом огня. Это делало её желанной. Прекрасной.       Тело неминуемо охладело, полуприкрытые глаза заволокла грязная муть, кайма губ побуровела.       Окончательно смирившись с тем, что ничего не возвратить, Война стянул с головы капюшон — ткань спуталась на шее будто назло — и накрыл им лицо женщины, которая подарила ему всю себя, не боясь последствий.       Он ни о чём не просил Голода и Чуму, но они сами молча взялись ему помогать. Потому к алому рассвету погребальный плот был готов. Дети остались на покатом травянистом берегу, а Война замер по колено в воде, с прилаженной к тетиве горящей стрелой.       Ленивое течение будто не спешило уносить свой траурный груз; вода хлёстко била по наколенникам из-за налетающего ветра. И каждый долгий миг он провожал её и взглядом, и мыслями. Женщину, что подарила ему сына и дочь.       Удобнее захватив лук, вскинул его и натянул тетиву. Медлить было нельзя, но Война затаил дыхание; по древку стрелы медленно стекало масло.       Она подарила ему покой.       Лук переломился в рукояти; обломки канули в тёмную речную воду под ноги нефилиму.       Брякнула тетива за плечом, и с коротким свистом стрела громко воткнулась в плот. Голод, тяжело дыша через рот, ошалело глядя вдаль, опускал оружие. От Войны не скрылось, что по щекам сына катились слёзы.       Огонь взвился вверх и теперь спешно расползался по краям. Тело её сгорит, думал нефилим, но душа не высвободится для перерождения. В этот раз смерть Фрейи была окончательной.       Отвернувшись от вспыхнувшего без остатка плота, Война грузно выбрался из воды. Подойдя к сыну, положив руку ему на плечо и пристально заглянув в водянистые большие глаза, он прижал его к себе, пожалуй, впервые с тех пор, как тот сделал свой первый шаг.       Обхватив себя руками до скрипа кожаных перчаток, Чума застыла в нескольких шагах, и в кои-то веки не заостряла внимания на чужом контакте, который был для неё невозможен. Закрыв рот рукой, зажмурившись, ещё сильнее роняя слёзы, девушка жестом призвала сорвавшегося с места брата не подходить.       Война дотянулся левой рукой до лица дочери и подцепил пальцем тёмную прядь волос, разряжённую белыми. Чума вся поджалась, готовая вот-вот отпрыгнуть, но застыла, когда отец осторожно заправил эту самую прядь ей за ухо. Отрывисто всхлипнув, она проскулила:        — Я хочу домой.       Плот скрылся за поворотом, шлейф из чёрного дыма тянулся за ним, размётываясь в выси.       Всаднику хотелось верить, что она нашла покой, которого он ей дать не смог. И следом непрописанный "отвал башки" у Войны. Не смогла это осилить, потому что побитый в усмерть Деймич мыслил хуже коровьей лепешки. И выходил сплошной кек.       Несколько часов спустя после вторжения Лилит и после серии хороших тумаков от Войны, внезапно взбеcившегося, Деймос теперь шёл по коридору чуть пошатываясь, слушая плеск крови в собственной голове. Вспышка гнева дяди, готового дробить камень и рвать плоть слуг, была ему понятна, но вместе с тем нефилим не мог стоять в стороне и на пару с отцом сунулся под горячую руку. Война рвался повидать девицу из-под Древа, но простым «свиданием» встреча бы не окончилась. Пару раз получив по голове, едва не пробурив коленями гранит на добрый этаж вниз под ударами родича, Деймос полностью дезориентировался и тем самым предоставил Смерти разбираться с бунтовщиком.       Что сталось с Войной он так и не увидел, только отца, отряхивающего руки, приказавшего ему вернуться к Хель. По пути, что был размыт, Деймос каким-то чудом сообразил, что девушка возможно голодна, а потому прихватил из кладовой кое-каких припасов, которые держались специально для Фрейи, на случай если та проголодается. Порой он завидовал её редко просыпающемуся аппетиту, ведь самому ему голод был чужд. Теперь же еда, которую он нёс под боком, завёрнутая в тряпицу, навевала неприятные чувства — к горлу подкатывал тошнотворный комок.       Стражники расступились при его приближении, и Деймос был бы очень им благодарен, если бы они еще и двери распахнули, — ручки плавали перед глазами, и схватиться за них удалось не с первого раза. Ввалившись внутрь помещения, где ранее с отцом они и оставили девицу, Деймос первым делом отметил, что заботливые тюремщики затолкали её обратно в тесную клеть. С усилием выпрямившись поровнее, тихо охнув при этом, нефилим зашагал к пленнице, выставив еду перед собой. Он не знал, нужна ли ей пища, но всё же просунул кулёк сквозь прутья в знак доброй воли.       — Что это? — чуть вжавшись в противоположную стенку, опасливо спросила Хель.       — Еда, — пояснил Деймос таким тоном, словно бы разговаривал с ребёнком. Крайне невинное выражение лица девушки не располагало к грубому общению. — Её нужно есть, — начал он, а потом, подумав, добавил: — Ртом. И на столь низкой ноте упоротые черновики иссякли. Далее работа шла по сухому плану, а потом и вовсе чуть не по(на)крылась Смертью. Но хорошо, что всё хорошо кончается.