Дороги, которые мы выбираем

Все, что с детства помнила Шарвин — это ее мать. Ее звали Орнелла, и в молодости она слыла красивой женщиной. Длинные рыжие волосы, темные глаза на бледном, узком, жестоком лице, презрительно поджатые губы и квадратный подбородок — вся ее внешность кричала о любви этой женщины к власти, деньгам и положению. Орнелла была замужем за дворянином Невервинтера, Чарльзом Лобаром. Его Шарвин помнила очень хорошо — ведь отчим стал для нее всем миром. У Чарльза имелся большой особняк в квартале Черного Озера, десятки слуг и даже лошади. Чарльз был хорошим человеком — он любил и свою жену, и ее дочь от другого мужчины. Он оплачивал обучение Шарвин в самых хороших школах Невервинтера. Покупал девочке дивные платья и туфельки. Осыпал игрушками. Дарил редкие книги с рисунками. И неизменно баловал, когда Шарвин возвращалась домой на каникулы. Это были хорошие времена. Шарвин помнила, как Чарльз водил ее в город, где покупал для девочки разноцветный шоколад и ароматные лимонные конфеты. Ловил языком снежинки и улыбался, прищурив славные голубые глаза. Когда Шарвин уставала идти пешком, Чарльз сажал ее на плечи и болтал всякую чушь, а девочка прижималась к нему всем телом и вдыхала тяжелый запах табака, исходивший от его волос и одежды. Шарвин очень любила отчима. А он оставался неизменно добр к ней. К отчиму можно было прикоснуться, и обнять тоже было можно — не то, что мать. Шарвин часто боялась матери — та выглядела холодной и жестокой, и просто так подойти и прижаться к ее бедру казалось невозможным. Орнелла никогда не приходила к Шарвин, чтобы поцеловать ее перед сном, не пела песен и зло, пристально смотрела, когда девочка начинала петь сама. Орнеллу в доме Чарльза не любили даже слуги. Часто маленькая Шарвин слышала, как они переговариваются между собой, покачивая головами и косо поглядывая на статную фигуру жены своего господина. — Сколько зла и холода в госпоже, — прошептала однажды кухарка, вытирая руки о передник. — Непонятно, зачем господин Чарльз спутался с этой дамочкой. Видят боги — непонятно. — Так она же волшебница, Салли, — фыркнул дворецкий, раскуривая дешевый табак. — Наверняка заколдовала нашего доброго Чарльза, вот и поженихались. Ей ведь только деньги от него и нужны всегда были. Сама она без роду и без племени, с ребенком за спиной, бедная, как мышь церковная — наш Чарльз на таких раньше не смотрел никогда, а тут — на тебе… — Страсти-то какие, — проворчала Салли и бросила короткий взгляд на Шарвин. Девочка сделала вид, что ничего не слышала. — Хвала Чонти, что дочка у этой стервы такая милая. Ее невозможно не любить. — Да, Шарвин — славная девчоночка, — кивнула судомойка. — Светлое дитё, и улыбается так мягко, что аж душу сводит. Хорошо, что хоть она у хозяина есть — ведь госпожа за все время так и не подарила ему детей. — Я недавно слышал, как господин с госпожой цапаются, — перебил ее дворецкий. — Страшно скандалили вчера ночью. Думал, посуду бить начнут. Кухарка пожала мощными плечами и покачала головой. — Ясно, как день — снова ей денег на платья и цацки не хватает, — презрительно выплюнула она. — Недалече как пару дней назад видела я, как госпожа Орнелла перед зеркалом кружится в новом платье в пол и с вот такими жемчугами на шее, крупными, что твой виноград. Ни стыда, ни совести нет у этой змеи подколодной! Деньги с господина состригает, как с овцы шерсть, мерзавка этакая! Сама на себя тратит, а дочке запрещает покупать даже лютню! — А вы слышали, как маленькая госпожа поет? — подхватила судомойка. — Сущий ангелок, и голос такой чистый, нежный и сильный! Шарвин словно создана для того, чтобы петь. Шарвин тихонько выскользнула из-за стола и на цыпочках убежала к себе в комнату. Девочке не хотелось, чтобы слуги заметили, как она подслушивает. Этой ночью она пробралась в комнату матери. Немного робко постучала, осторожно заглянула внутрь. Орнелла сидела на стуле возле зеркала и причесывала свои роскошные рыжие волосы. Они были длинными, вьющимися и спадали почти до самых ягодиц. При виде дочери Орнелла отвернулась от зеркала и сощурила темные, почти черные глаза. — Что ты здесь делаешь? — недовольно спросила она, отложив серебряную щетку для волос. На шее женщины мягко переливалось новехонькое колье с жемчугами и сапфирами. Красиво — глаз не оторвать. — В комнате холодно, — пожаловалась Шарвин тихо. — И страшно. Глаза Орнеллы сделались злыми. — Не говори глупостей, — резко произнесла она. — Ты ведешь себя, как крестьянская дурочка, Шарвин. Маленькие леди не должны прибегать вот так, посреди ночи, в комнату родителей. Ты поняла? Шарвин кивнула, поджимая босые ноги. Ей очень хотелось, чтобы мама улыбнулась хотя бы ненадолго или приласкала ее, как это сделал бы Чарльз. Орнелла вздохнула и откинула волосы назад, обнажая длинную шею и грудь, едва скрытую под ночной одеждой. Увидев, с каким восхищением дочь смотрит на украшение, женщина поманила девочку пальцем. Шарвин робко приблизилась. Ее носа коснулся запах кожи матери — запах дорогого масла из лаванды и лилий, которыми Орнелла еженощно умащала себя. — Видишь это, девочка? — Орнелла погладила дорогое колье на своей шее, с почти алчным желанием вглядываясь в свое отражение в зеркале. — Красиво, верно? Запомни раз и навсегда — вот, что важно в этой жизни. Богатство. Роскошь. Красота. Деньги, Шарвин. Деньги и положение. Если у тебя есть деньги и положение — у тебя будут десятки таких безделиц. И к этому ты должна стремиться. Шарвин как завороженная смотрела на отражение матери в зеркале. Сейчас она казалась Шарвин очень далекой, незнакомой женщиной. Красивой до ужаса женщиной. Орнелла развернула девочку к себе, вцепилась длинными, унизанными кольцами пальцами в плечи. Шарвин даже не поморщилась. — Без денег и положения ты никто. И будешь никем, потому что имеет значение только — какую нишу ты занимаешь в обществе. А твое пение, которое ты так любишь, девочка — это ерунда, детские игры. Пением только слабаки и неудачники зарабатывают. Эти странствующие барды и авантюристы — сущая ерунда, о них лишь в книгах пишут. В жизни все не так. Шарвин не выдержала взгляда матери и опустила глаза долу. — Я понимаю, матушка. Орнелла слабо улыбнулась — искривила губы в насмешке — после чего небрежно погладила дочь по таким же рыжим, как и у нее самой, волосам и подтолкнула к двери. — А теперь иди спать, — наказала она спокойно. — И еще раз подумай над тем, что я сказала. Но однажды Чарльз умер. Ему было около пятидесяти лет. Шарвин даже не присутствовала на похоронах. Она с успехом закончила обучение в школе и лишь по возвращении домой узнала, что ее отчима больше нет в живых. — А где матушка? — спросила Шарвин служанку, которая помогала ей распаковывать вещи. — В своей комнате, юная госпожа. С тех пор, как умер господин Чарльз, она сидит там безвылазно и плачет. А недавно приходили странного вида люди, требовали вернуть долги. Ваш батюшка, госпожа, задолжал много денег, чтобы… чтобы обеспечить вашу матушку. Теперь эти долги обязана отдавать госпожа. Шарвин кивнула и отослала служанку взмахом руки. После чего бессильно опустилась на кровать, сжав виски ладонями. Она не плакала, нет, хотя сердце болело. Шарвин искренне любила Чарльза, он был ей как отец — он был ей отцом все эти годы. Особняк без него, казалось, опустел. Больше не будет прогулок по паркам и леденцов. Шарвин сжала губы, сдерживая слезы. Это она научилась делать в совершенстве — ведь ее мать ненавидела слезы и слабость. За весь день Орнелла не вышла поприветствовать вернувшуюся дочь. Шарвин несколько часов просидела возле двери в комнату матери, не решаясь войти. Оттуда не доносилось ни звука, словно там никого не было. Лишь когда на часах давно перевалило за полночь, Шарвин услышала звук шагов, сдавленные рыдания, а затем — звон разбившегося стекла. Шарвин влетела в комнату, позабыв про приличия, о которых ей говорили все детство. В комнате матери царил настоящий хаос. Кровать разобрана, смята. Под ногами катались флакончики с косметикой и ароматными маслами, шуршали порванные бумаги и письма. Драгоценности валялись там же, разбросанные яростной рукой. Орнелла стояла посреди этого кошмара. Как не было холодной, статной и расчетливой матери — перед Шарвин стояла безумная, резко постаревшая женщина. Шарвин смутно припомнила, что не видела мать уже несколько лет, и поразилась тому, как она постарела. В рыжие волосы прокралась седина, лицо перекошено в гримасе боли и ярости. Под глазами — синяки и мешки, губы искривлены в вечной недоброй ухмылке. — А, это ты! — рявкнула Орнелла и с чувством пнула стул. — Пришла позлорадствовать, да? Нравится тебе, нравится?! — Мама… — Шарвин запнулась, не зная, что сказать своей обезумевшей от горя матери. — Мама, боги, что с тобой? — Что со мной? — Орнеллу затрясло. — Ты, верно, совсем дура, раз спрашиваешь меня об этом? Случилась катастрофа, мое никчемное дитя! Чарльз умер, и я больше никому не нужна! Она в ярости швырнула в разбитое окно несколько дорогих флакончиков с пробками из драгоценных камней и захохотала как умалишенная. — Не далее как вчера мне пришел вежливый отказ от этой стервы из Черного Озера, леди Сатрай! Видите ли, она не может меня принять на своем балу, потому что я не обладаю высоким положением! Я не обладаю! Я, жена Чарльза Лобара! А знаешь, почему? Потому что Чарльз задолжал кучу денег всем в этом проклятом месте и умер! Умер, когда должен был за все заплатить! Лицо Орнеллы сделалось красным, и она бессильно опустилась прямо на пол, на осколки, обрывки, украшения и баснословно дорогие наряды — на все, чем жила последние годы. Шарвин, движимая чувством долга, помедлив, подошла к ней и неуверенно взяла руки матери в свои. Ладони Орнеллы были холодные. — Они смеются надо мной, я знаю. — Крик сорвался в визг, а потом перешел в лихорадочное бормотание. — О да, я знаю, о чем говорят эти сволочи, шепчутся за моей спиной! Даже слуги, эти надменные твари с елейными улыбочками! Говорят, что я недостойна высшего общества. Недостойна! — Матушка, но как же… как же отец? — прошептала Шарвин. — Почему все так получилось? Закинув голову, Орнелла рассмеялась безумным смехом. — Отец? О, он умер очень вовремя! Он говорил мне, что не может больше платить за мои украшения и новые платья — а я требовала. И он брал в долг. Никчемный тупица! Он умер, потому что сердечко позора не выдержало, когда о нем зашептались. И не успел выплатить чудовищно огромные долги. Идиот! Кретин! О, как я его ненавижу! Он оставил меня совсем одну со всеми этими долгами, а у меня нет денег, чтобы заплатить. У меня ничего нет! — Но… ненавидишь? — пискнула Шарвин. — Я думала, ты любила отца. — Любила? — Орнелла сжала пальцами руки Шарвин с такой силой, что девушка вскрикнула. — Что с твоей головой, моя дорогая дурнушка? Я вышла за него замуж лишь потому, что он мог заплатить за мои драгоценности и платья! Я любила его деньги и ради денег изобразила из себя любящую девочку. Все, что мне было от него нужно — его проклятые деньги! А любовь — это бред, выдумки бабьи. Вот что такое твоя любовь! Орнелла бессильно покачала головой. — Я ужасно несчастна, — проголосила она. По щекам ее стекали слезы. — За что боги так поступают со мной, Шарвин? Почему они так поступают со мной? Шарвин осторожно обняла мать, прижала ее голову к своей груди и принялась нашептывать что-то успокаивающее. Орнелла затихла в ее объятьях, бессильно опустив руки на пол. — Мамочка, все будет хорошо, — бормотала Шарвин, касаясь голых холодных плеч матери и поглаживая ее по голове, по чудесным рыжим волосам. — Мы придумаем что-нибудь, выберемся. Я окончила школу — за нее платить больше не придется. Орнелла закивала головой, соглашаясь. Глаза ее затрепетали и закрылись. — Да, с тобой больше не будет хлопот, девочка. Ты уже взрослая, ты поможешь мне. Конечно, поможешь. Ты ведь моя дочь. Дочь лучше, чем сын — ты знала об этом? Дочь может выйти замуж и тратить денежки своего благоверного, а сын — нет, сын должен платить за свои удовольствия кошельком, а не телом. Мне повезло, что я родила дочь. Очень повезло… Внезапно Орнелла открыла глаза, и Шарвин вздрогнула. В их темной глубине больше не было лихорадочного блеска, нет — они снова стали холодны и злы, как и всегда. Спина матери напряглась. — Помоги мне встать, — приказала она привычным голосом. — Да поживее! Шарвин поднялась на ноги и вытянула за собой мать. Женщина слегка покачнулась, но устояла, потом резким движением запахнула на прекрасной груди ночную рубашку и поволокла дочь к зеркалу. Сжав острыми пальцами хрупкие плечи Шарвин, Орнелла развернула ее лицом к отражению и замерла, жадно вглядываясь в испуганное лицо дочери и свое собственное. — Да, я была слепа, — пробормотала Орнелла, прищурившись. — Ты уже такая взрослая и совсем не дурнушка, нет. Вполне себе ничего. Грудь маловата, конечно, но личико славное, и тело — у тебя уже тело женщины. Орнелла усмехнулась. Шарвин дернулась — ей вовсе не нравилось, с какой алчностью мать рассматривает ее и себя в отражении. Было в этом что-то пугающее, отчего хотелось убежать прочь. Но Орнелла только сильнее сжала ее плечи, до боли — и Шарвин осталась стоять на месте. — Да, теперь я знаю, что мне делать, — снова заговорила Орнелла, обращаясь скорее к своему зверскому отражению. Она была похожа на ведьму с ее развевающимися на сквозняке рыжими волосами, осунувшимся бледным лицом и глубокими черными глазами под низко посаженными дугами бровей. — Еще не все потеряно. У меня должно получиться. Конечно же, должно. Он ведь устраивает бал, этот надутый индюк! Очень вовремя, все очень вовремя. Орнелла внезапно рассмеялась и оттолкнула дочь от зеркала. — Иди к себе, Шарвин. — Голос Орнеллы стал холоднее льда. — Выспись, как следует. И приведи себя, наконец, в порядок. Такая милая девушка не должна выглядеть, как разобранное чучело. Я прикажу слугам набрать тебе ванну. Шарвин хотела было что-то сказать, но резко закрыла рот и, слегка поклонившись, ушла. Только когда дверь в комнату матери захлопнулась, девушка поняла, что дрожит. Орнелла всегда немного пугала Шарвин, отравляла всю ту привязанность и детскую любовь, которую ребенок питает к своей матери, но сегодня — сегодня она была по-настоящему ужасна. Орнелла казалась безумной. Наутро слуги отвели Шарвин в ванную и оставили отмокать в чудесно пахнущей пене. После они умастили ее длинные рыжие волосы маслами, завернули в нежнейший шелк и с поклонами удалились. Шарвин несколько удивленно следила за всеми этими манипуляциями. В детстве, конечно, ее тоже купали слуги, но теперь она была достаточно взрослой, чтобы принимать ванну без помощи. От волос сильно пахло розами. Запах был пряным и ужасно навязчивым. Когда Шарвин поднялась в свою комнату, она некоторое время не могла понять, что происходит. На кровати, софе, стульях — везде висели платья, шейные платки, плащи и муфты, в хаотичном беспорядке тут и там валялись премилые туфельки всех фасонов и оттенков, мыслимых и немыслимых. А у окна, ожидая дочь, стояла Орнелла. От прежней безумной вдовы, превращающей свою комнату в развалины, не осталось и следа. Перед Шарвин снова стояла женщина с ледяным сердцем и злым взглядом. — Наконец-то, — процедила она мрачно. — Снимай свою одежду и надень вот это платье. И вон то, с вырезом — тоже потом надень. Да поживее — мне нужно знать, какое из них выбрать и отдать портнихе, чтобы подшила. Через два дня мы отправляемся на прием к лорду Фартингонду. Шарвин моргнула, разглядывая роскошные платья. Она узнавала их — наряды висели в шкафах у матери, и Орнелла никогда не надевала ни одно дважды. И никогда не разрешала маленькой Шарвин даже касаться прекрасных, расшитых бисером и драгоценностями подолов. — Чего ты медлишь? — поторопила девушку мать, нахмурив брови. — Снимай халат и поторапливайся. Помедлив, Шарвин сбросила с себя одежду и поежилась — в комнате было холодно. Дрожащими руками она взяла одно из платьев — темно-синее, в пол, с корсетом, расшитым настоящими жемчужинами, без рукавов, с очень открытыми плечами и грудью. Шелк переливался под пальцами, словно вода. — А что за прием, мама? — робко спросила она, ощущая, как платье садится точно по фигуре, обнимая холодным шелком талию и соскальзывая к бедрам. Орнелла подошла ближе, принялась застегивать на спине дочери многочисленные маленькие пуговки из жемчужинок. И криво улыбнулась. — Прием, где будет полно холостой знати. Мне давно следовало подумать о твоем будущем, но я как-то забывала, что ты у меня есть. Теперь ты взрослая женщина и пора уже искать тебе пару. Шарвин замерла, резко повернув голову к матери. — Пару? — тупо повторила она. — Но ведь я еще не готова выходить замуж, и я никогда раньше не была на приемах. — В твоем возрасте меня уже обрюхатил твой папаша, — ядовито выплюнула Орнелла, с такой силой зашнуровав корсет, что у Шарвин свело дыхание. — А через год я вышла замуж за этого дурака Чарльза. Самое время и тебе подцепить богатенького слюнтяя, который осыпал бы тебя деньгами как дождем. Шарвин какое-то время молчала, не в силах высказать все, что вертелось у нее в голове. Она разрывалась на части от обиды и страха. Орнелла все уже решила за нее, и это оскорбляло гордую душу Шарвин, но привычка повиноваться матери оказалась сильнее. Поэтому Шарвин не осмелилась возражать. И сказала лишь: — Но, мама, если я должна буду выйти замуж… то ведь я должна полюбить человека, с которым буду жить, разве нет? И он должен полюбить меня. Орнелла фыркнула и оценивающим взглядом принялась разглядывать фигуру дочери, затянутую в роскошное платье. — Снова ты о любви? Глупая девчонка! О любви можешь почитать в книжках, а в жизни нет никакой любви! Умение раздвигать свои ноги для нужного кобеля — вот, что важно. И делать вид, что тебе по душе все происходящее! Шарвин залилась краской. Ей было уже не десять лет, и она прекрасно знала, откуда берутся дети. В школе Невервинтера она часто видела, как в темных укромных уголках занимаются любовью старшие студенты, и знала, что потом получается. Все это чисто физически не вызывало у Шарвин интереса — напротив, появлялось лишь легкое чувство отвращения. Однако в устах матери описанное прозвучало особенно мерзко. И, прежде чем Шарвин успела по привычке сдержаться, у нее тихонько вырвалось: — Наверное, ты в жизни не сразу дошла до этой умной мысли. Руки Орнеллы замерли. — Что ты имеешь в виду? — ледяным тоном осведомилась она. — Ты не сразу поняла, для какого кобеля нужно раздвигать ноги. И только потом замуж за Чарльза вышла. Сердце бешено забилось. Шарвин никогда прежде не говорила с матерью в таком тоне. Вечная привычка слушаться, молчать и кивать была сильна в ней, равно как и чувство страха перед матерью. Не ожидала ничего подобного и Орнелла. С минуту она смотрела на дочь в отражении, оскалившись, а затем резко развернула Шарвин к себе лицом и с силой ударила по щекам. — Мерзавка, — прошипела она. Шарвин схватилась руками за горящие щеки, заливаясь слезами. — Еще раз только попробуй поговорить со мной в таком тоне — и уже легко не отделаешься. Ты будешь делать все, что я скажу. И раздвинешь свои ноги, и позволишь засунуть в себя член, если я того пожелаю. Ты меня поняла? Шарвин, всхлипнув, кивнула, затравленно смотря матери в глаза. — Ты пойдешь на этот прием, моя дорогая, и будешь улыбаться, кивать и смеяться, расточая все свое проклятое обаяние! — продолжала, успокоившись, Орнелла. — Подцепишь лорда Фартингонда и сделаешь так, чтобы он тобой увлекся. Отдашься ему, станешь кувыркаться с ним в одной постели, если он захочет. А когда дело будет сделано, ты выйдешь за него замуж, моя драгоценная девочка, и мы снова заживем долго и счастливо, с деньгами, каретами и драгоценностями. Шарвин сморгнула слезы с рыжих ресниц и задрожала. Щеки горели от ударов, голова гудела, а жестокие слова матери жалили не хуже пчелиного яда. — А если… если я не понравлюсь лорду? — тихо спросила она, проглотив рвущиеся наружу злые слова. — Ты понравишься, — ухмыльнулась Орнелла. — Или я не колдунья, какой была когда-то. А теперь — снимай это платье и меряй вон то, изумрудное, с рукавами и бисером на подоле. Хотя мне кажется, что синее платье лучше подойдет к твоим волосам. Шарвин и Орнелла прибыли на прием в поместье лорда Оскара Фартингонда на карете, запряженной лучшими лошадьми из конюшни покойного Чарльза. На взгляд Шарвин, это было слишком роскошное появление для вдовы уважаемого человека и его падчерицы, но возражать не стала. Недавняя стычка с матерью сделала ее еще более осторожной и тихой. Выбираясь из кареты, Шарвин чувствовала себя неловко. Она еще ни разу не бывала на светских приемах знати в Черном Озере, несмотря на то, что воспитывалась в богатой семье. Ей мешал слишком длинный подол темно-синего шелкового платья, она постоянно спотыкалась на каблучках, путалась в тонкой, как паутинка, серебристо-черной шали. И было непривычно ощущать на глазах сурьму, а на губах — пасту из охры. Орнелла, в отличие от дочери, держалась спокойно и уверенно. Облаченная в черное, как и подобает вдове, она выглядела роскошно и блистательно. Густые рыжие волосы, ладная, стройная фигура, идеально прямые плечи и едва заметные морщины на точеном лице — Орнелла являла собой образец достоинства. И ее не стесняли ни слишком узкое для ее возраста платье, ни каблуки, ни косметика на лице. — Ах, леди Орнелла! — окликнули со стороны. К Шарвин и ее матери приближалась целая стайка разодетых женщин. Они все были немолоды, но хороши собой, красивы этакой холеной красотой знатных женщин. Одна из них выступила вперед, обмахиваясь широким веером. — Так приятно видеть вас здесь! Признаюсь честно, мы не ожидали! — Добрый вечер, леди Сатрай, — учтиво ответила Орнелла, растянув губы в обворожительной улыбке. — Вы выглядите просто прекрасно. — Не так прекрасно, как вы, — отмахнулась от лести леди Сатрай. — Не сочтите за грубость, леди Орнелла, но черный цвет вам к лицу. Орнелла кивнула. — К сожалению, не могу сказать, что с удовольствием ношу этот цвет на себе, леди Сатрай. Боль от потери моего любимого мужа еще слишком сильна. — Да, мы все очень горюем о смерти вашего достопочтенного супруга, миледи, — покачала головой Сатрай. Длинные серьги с изумрудами в ее ушах тихо зазвенели в такт движениям головы. — Поэтому нас очень удивило то, что вы решили посетить прием лорда Фартингонда. Ведь вы, как мы знаем, носите траур. Нам казалось, что вы не появитесь в обществе в ближайшие месяцы. Орнелла словно бы не заметила яда в словах леди Сатрай и лишь нежно рассмеялась. — Ну что вы, моя дорогая леди! Как я могу пропустить бал достопочтенного лорда? Было бы сущим неуважением отклонить приглашение Оскара. — Лорд лично пригласил вас? — леди Сатрай округлила глаза в притворном удивлении. — Надо же, как это благородно с его стороны — пригласить вдову, носящую траур по любимому мужу, на прием. — Да, лорд Фартингонд очень добр и благороден, — кивнула Орнелла, не меняясь в лице. Ярко-голубые глаза леди Сатрай впились в лицо Шарвин, доселе тихо стоявшей рядом с матерью. — О, какое чудесное, милое создание! — проворковала леди Сатрай. Ее подруги согласно зашептались. — Кто эта прекрасная девушка, Орнелла? Орнелла приобняла Шарвин за талию и гордо вскинула голову. — Позвольте представить вам мою дочь, леди Шарвин Лобар. Она впервые на приеме и немного нервничает. — Ах, дорогуша, я помню свой первый бал, — улыбнулась Сатрай, обращаясь к Шарвин, точно к любимой дочери. — Я так перенервничала, что меня стошнило прямо на премиленькое платье розового шелка, которое мне покупал отец. Шарвин неуверенно улыбнулась. — Приятно познакомиться с вами, леди, — учтиво произнесла она. — Славное дитя, — мягко рассмеялась Сатрай. — Ты обручена с кем-нибудь, дорогуша? — Нет, миледи, к сожалению, я ни с кем не обручена. — А сколько тебе лет? — Почти девятнадцать, миледи. — Прелестно. — Сатрай снова обезоруживающе улыбнулась и повернула голову к Орнелле. — Признаюсь, я очень рада, что девочка не потеряла свое положение после смерти лорда Чарльза. Было бы очень прискорбно. — Шарвин никогда не потеряет своего положения в обществе, — ровным голосом ответила Орнелла, однако Шарвин заметила, как напряглись плечи матери. — Она — дочь Чарльза, и ею останется всегда. — Дорогая моя Орнелла, все мы знаем, что она не родня Чарльзу, а лишь его падчерица, — с притворной грустью возразила леди Сатрай. — Однако могу сказать, что девочке повезло, раз ей тоже прислали приглашение на прием. Было бы очень обидно обойти ее вниманием только из-за того, что она… бастард. — Шарвин была признана Чарльзом как родная дочь. — В голосе Орнеллы зазвучал холодок. — Разумеется, — обронила леди Сатрай и подмигнула Шарвин. — До встречи, дорогая. Надеюсь, мы еще увидимся. С этими словами леди Сатрай и ее дамы удалились в широко распахнутые двери поместья, оставив Орнеллу и Шарвин за спиной. Одна из женщин, обернувшись, громко засмеялась. Орнелла проводила их взглядом, достойным лика горгульи, и фыркнула. — Старые набитые дуры, — надменно изрекла она и коснулась рукой обнаженного плеча Шарвин. — Не обращай на их слова внимания. Мы для таких — низший сорт, потому что выбились из простого народа. Шарвин кивнула и с некоторым страхом посмотрела на открытые ворота. Из поместья лилась дивная музыка — Шарвин различила лютню, скрипку и флейту. Там, внутри, наверняка танцевали. — Иди с гордо поднятой головой, — наказала Орнелла. — Ты — дочь лорда, что бы о тебе ни говорили окружающие. Пойдем. Внутри поместья горели лампы и свечи — сотни свечей и десятки ламп. Слегка скрипел паркет под ногами танцующих пар, уверенно рассекающих воздух. Мягко переливались дорогие украшения на шеях знатных дам, и в воздухе стоял едва уловимый запах духов. Орнелла слегка ущипнула дочь за руку, чтобы та не так сильно глазела, и уверенно направилась в сторону танцующих. Несмотря на возраст, взгляды мужчин обращались к этой высокой и статной женщине намного чаще, чем к цветущим девушкам, коих в зале было множество. Шарвин чувствовала себя неуютно. Она слышала шепотки и видела любопытные взгляды, направленные на себя. Хотелось облизать пересыхающие губы, но девушка вовремя вспоминала, что на губах — красная охра, и Шарвин будет глупо выглядеть, слизывая ярко-красный порошок языком. Уши оттягивала непривычная тяжесть сережек с сапфирами. Неожиданно Орнелла остановилась и приобняла дочь за талию, склонившись к ее уху губами, словно бы для того, чтобы подбодрить. — Посмотри прямо. Видишь компанию молодых леди и двух мужчин? Вон тот, крайний — лорд Фартингонд. Иди туда и постарайся, чтобы он тебя заметил. Шарвин в волнении мало что увидела. Мужчины стояли к ней спиной, и лиц она не смогла рассмотреть. Осторожно, чтобы не оступиться на высоких каблуках, она пошла вперед, чувствуя, как начинает дрожать. Хотелось развернуться и броситься бегом из зала, прочь, в ночной мрак. Что она скажет лорду? «Привет, я Шарвин, и моя мама хочет, чтобы я вышла за тебя замуж, потому что у нас нет денег»? Живот скрутило от волнения. Вот один из мужчин, галантно поклонившись, удалился. Остался только второй. Да, Шарвин не ошиблась — на него показывала ей мать. Высокий, плечистый, с длинными светлыми волосами, забранными в аккуратный конский хвост. Он был уже совсем близко, даже можно коснуться его спины рукой… — Осторожнее, леди! Шарвин споткнулась, пытаясь уступить дорогу слуге с огромным подносом в руках. Слуга едва не налетел на девушку и с трудом удержал свою ношу, хотя несколько бокалов покачнулись и упали на пол. Шарвин залилась густой краской. Теперь все смотрели только на нее, замершую, словно неловкая корова в луже вина. Женщины рядом тонко засмеялись и зафыркали. А мужчина резко обернулся, вперив пристальный взгляд в лицо Шарвин. Он был молод и довольно хорош собой. Лицо смуглое, точно этот человек привык все время проводить под солнцем, а глаза переменчивые, цвета песка. Губы мягкие и широкие, привыкшие складываться в улыбку. Одежда очень простая, незамысловатая, но добротная. И никаких украшений. Лорд Оскар явно был лишен любви к побрякушкам и лоску. Более того — он улыбнулся, и у Шарвин сразу отлегло от сердца. — Вы поосторожнее на этом полу, леди, — сказал Оскар. — С непривычки здесь очень скользко, тем более в такой неудобной обуви, как у вас. Голос у него оказался низкий, тягучий и плавный. Красивый. Шарвин неловко улыбнулась в ответ. — Была бы моя воля, я бы сняла эти туфли и щеголяла босиком. Но по правилам этикета так не принято. — Ах, найти бы этих выдумщиков этикета, да заставить походить в ваших туфельках, — вздохнул Оскар и снова улыбнулся. Шарвин засмеялась. — Но они уже наверняка все мертвы, эти полоумные блюстители порядка и вежливости. Он протянул Шарвин руку, и она приняла ее. На ощупь ладонь совсем не напоминала холеную аристократическую. — А я вас здесь раньше не видел, — сказал мужчина с неизменной лучистой улыбкой — по-настоящему искренней, не то, что у всех других людей в этом зале. — Это мой первый прием, — прошептала Шарвин смущенно. — Меня зовут Шарвин Лобар, милорд. Оскар поморщился, словно титул резанул ему по ушам. — Давайте обойдемся без «миледи» и «милордов», — попросил он, пренебрежительно фыркнув. — Во всем этом столько официального, что становится скучно. Люди вокруг только и делают, что расшаркиваются друг перед другом и повторяют как заведенные свои извечные «леди и лорд». До ужаса надоело. Шарвин взглянула на него с нескрываемым удивлением. Лорд Оскар был очень странным человеком, но совсем не страшным. И чего, подумаешь, панику развела? Очень милый и обаятельный молодой человек, и такой открытый! Совсем не похож на всех этих разодетых и надменных дворян. — Вы танцуете? — осведомился Оскар, кивнув в сторону кружащихся в вальсе пар. Шарвин снова залилась краской. В свое время ни мать, ни отец не озаботились тем, чтобы научить девочку танцам. Нет, конечно, ей давали несколько уроков в школе, но это было давно. — Не очень хорошо, поверьте. — Шарвин затравленно посмотрела на танцующих. — Я все время падаю. Оскар улыбнулся. — Я не дам вам упасть. — Нет, не надо, пожалуйста! — Но он уже потянул Шарвин в сторону танцующих, обхватил одной рукой за талию, а второй сжав ее ладонь. Слегка приподняв, мужчина поставил Шарвин себе на ноги и закружился в танце, легко и беззаботно. Ей даже не приходилось самой шевелиться. — Ну вот, мы уже и танцуем, — фыркнул Оскар, вглядываясь в перепуганное лицо девушки. — Да что с вами? Неужто боитесь? — Мне немного непривычно, — ответила девушка. — Понимаю. Попытайтесь расслабиться, а то мне кажется, что я танцую с каменным изваянием. Шарвин сердито на него посмотрела, но Оскар только рассмеялся, закинув голову назад. Однако, как оказалось, незачем было бояться — мужчина вел уверенно, спокойно, с удивительным чувством такта. И они танцевали ничуть не хуже, чем другие знатные господа и леди. — Не могу поверить, что вы раньше никогда не были на приемах, Шарвин, — покачал головой Оскар, крепко прижимая девушку к себе. — Вы так молоды и так красивы — неужели вас все это время прятали? Шарвин улыбнулась. — Нет, я училась в школе. — Ах, ну да, светское образование, — Оскар фыркнул. — Мне не понять. — А вы разве нигде не обучались? — Я в какой-то степени самоучка. К тому же, я всегда испытывал некоторое презрение к подобному. Лучшие уроки нам дает жизнь, а не школа — вот что я вам скажу. Перехватив удивленный взгляд Шарвин, мужчина пожал плечами. — Я говорю странные вещи? — Нет. — Шарвин запнулась. — Просто я не ожидала услышать такие слова здесь. — И не услышите. — Внезапно он нахмурился и посмотрел куда-то за спину Шарвин, после чего отстранился и быстро припал горячими губами к пальцам девушки. — Кажется, вас ищет вон та прекрасная леди. Я оставлю вас. Надеюсь, мы еще встретимся. Шарвин резко обернулась и увидела мать. Она стояла очень прямо, и вместо ожидаемого одобрения в ее глазах Шарвин увидела, как гримаса ярости перекосила прекрасное лицо. Расточая улыбки направо и налево, Орнелла быстро настигла дочь и схватила ее за руку, до боли впившись в нежную кожу длинными ногтями. — Ты что творишь? — прошипела она на ухо Шарвин. — Что ты наделала? — Мама, я танцевала с лордом Фартингондом, как ты и хотела, — прошептала испуганная Шарвин в ответ. Глаза Орнеллы недобро вспыхнули. — Дура, — едва слышно выдохнула она сквозь зубы. — Это был всего лишь один из слуг лорда Оскара, глупая девчонка. Неужели ты не видела, на кого я тебе показывала? Шарвин залилась краской. В руке все еще жило ощущение поцелуя молодого мужчины, и тело помнило ощущение его сильных рук, пробуждавших волнение. И тут же душу захлестнула обида — это был не лорд. А простой слуга, способный завоевывать сердца простыми же словами. Глупо было надеяться, что столь честный и открытый человек может оказаться аристократом. Орнелла тяжело вздохнула и покачала головой, после чего разжала руку дочери. — Ладно, не делай такое испуганное лицо. Придется мне вновь брать дело в свои руки, пока ты снова не познакомилась с кем-нибудь неподходящим. … Лорд Оскар Фартингонд оказался мужчиной за двадцать, не урод, но и не красавец. Лицо холеное, бледное, с жесткими чертами, фигура статная — видно было, что человек этот прошел должную военную подготовку, как и многие аристократы Невервинтера. Он учтиво поцеловал руку Орнеллы и улыбнулся Шарвин. — Добро пожаловать, — проговорил он медленно, растягивая слова. — Как вы находите мой прием? — Он замечательный, милорд, — выдавила из себя Шарвин. — Я рад, что вам нравится, леди Шарвин. Под конец я запланировал небольшое представление, чтобы развлечь своих гостей. — Неужели? — Орнелла изобразила вежливый интерес. — И что же произойдет? Не поделитесь с нами, или это секрет? — Пожалуй, в секретности нет необходимости, миледи, — Оскар пожал плечами и кивнул. — Мы уже скоро начнем. Даннен, подойди-ка сюда! Шарвин покраснела. Слегка поклонившись, рядом с лордом Фартингондом остановился мужчина, которого Орнелла презрительно назвала слугой. Он мельком взглянул на Шарвин, мимолетно улыбнулся и слегка подмигнул. — У тебя все готово для выступления? — холодно осведомился лорд Фартингонд. — Почти все, милорд. — Даннен улыбнулся. — Если вы не против, я бы хотел спеть дуэтом с кем-нибудь из наших почтенных гостей. Полагаю, это их изрядно повеселит. — Не думаю, что кто-то из моих гостей опустится до публичного пения, Даннен. — Оскар скривил губы, отчего его лицо из строгого стало попросту злым и отталкивающим. — Ты говоришь вздор. Лучше начинай-ка развлекать нас, иначе зачем я тебя вообще держу? — Как пожелаете, милорд. — Даннен перестал улыбаться и сухо кивнул. Повернувшись к Шарвин, он сделал страшные глаза, словно бы говоря: «Поглядите, с кем мне приходится работать!». Девушка не сдержала улыбки. — А почему вы думаете, что никто не захочет петь, лорд Фартингонд? — спросила она негромко. Орнелла незаметно ущипнула ее за бок. Холодные серые глаза Оскара блеснули. — В моем кругу, леди Шарвин, пение — это занятие для нищих дураков, вроде Даннена. И предложить гостям выставить себя в таком свете было бы, по меньшей мере, неучтиво. — А что же вы, леди? — Даннен приподнял светлую бровь. — Вы бы согласились спеть? — Следи за своим языком, бард, — холодно одернул его Оскар. — Ты говоришь с девушкой, много выше тебя по положению! — Я бы согласилась, — тихо сказала Шарвин. Слова вырвались сами по себе, и она не успела их удержать. Орнелла тихо вздохнула за спиной — Шарвин не нужно было поворачиваться, чтобы увидеть выражение ее лица. Лорд Фартингонд выглядел удивленным. А Даннен — довольным. — Я... мой покойный отец всегда говорил мне, что я красиво пою, — запинаясь, пробормотала Шарвин, чувствуя спиной ледяную ярость матери. — Я никогда не пела перед людьми, но… мне хочется сделать приятное вам, лорд, и вашим гостям. — Как замечательно! — Даннен широко улыбнулся, показав крепкие, белые зубы, и подхватил Шарвин под локоть. — Тогда мы оставим вас, милорд, леди… — Я не думаю, что моей дочери стоит петь, — процедила Орнелла. Взгляд ее черных глаз полыхал едва скрываемой злобой. Лорд Фартингонд долгим взглядом всматривался в лицо Шарвин. — Если леди Шарвин хочет спеть для нас — то пусть будет так, как хочет леди. Не будем лишать ее возможности… удивить нас. Шарвин с благодарностью улыбнулась и позволила Даннену увести себя в центр зала. Вид у барда был довольный. — А вы смелая, — восхитился он. — Я уж было подумал — ослышался, когда вы сказали, что хотите петь. — Я уверена, что пожалею о своих словах. — Шарвин едва переставляла ноги. Сейчас эта детская выходка казалась ей очень глупой. Ну вот что теперь делать? Как заставить себя открыть рот и спеть перед всеми этими знатными лордами и леди? Быть может, Орнелла права, и Шарвин действительно глупая девчонка. Даннен смерил ее внимательным взглядом. — Все вы, леди и лорды, слишком сковываете себя правилами. Почему никто не может просто выйти и спеть только потому, что ему так хочется? Шарвин в ответ пожала плечами, и Даннен, улыбнувшись, обронил: — По крайней мере, я надеюсь, что поете вы лучше, чем танцуете. Уж не обижайтесь. Девушка фыркнула: — Умеете вы сделать девушке комплимент. — Я тренировался. — Даннен одарил Шарвин мягким взглядом, от которого той стало немного не по себе. На нее раньше никто так не смотрел. С интересом. Изучающе. Как на женщину. Как на красивую женщину. — Увы, говорить с вами о розах, цветах и политике я не могу. Не обучен. Так что обхаживаю вас, как могу. Шарвин только рот раскрыла. Даннен рассмеялся. — Ну, хватит вам, не делайте такое лицо. Шарвин покачала головой и едва не споткнулась на ступеньках, ведущих к небольшому возвышению в центре зала. Даннен едва успел ее подхватить. При этом он как-то обреченно вздохнул. — В чем дело? — Я поражаюсь вашей грациозности. Шарвин вспыхнула. — Вы слишком смело разговариваете, — сказала она резко. Однако на Даннена ее резкость не произвела никакого впечатления. Он только пожал плечами и помог девушке взойти на возвышение, не отнимая шершавой руки. — Я же простолюдин. Грубый, невежественный и так далее. Но мне все равно. За правду голову с плеч не сносят. — Разве лорд Фартингонд позволяет вам такое обращение с его гостями? — Не позволяет. Но его здесь нет. — А меня вы не боитесь? Даннен посмотрел на нее так, что Шарвин вдруг почувствовала себя глупой и уязвленной одновременно. Она ведь выросла в знатной семье, и с детства ей прививали мысль, что она — высокородная, благородная женщина. Слуги в доме относились к ней, как требовало их положение — кланялись, улыбались, молча исполняли приказы, не дерзили и не перечили. Но Даннен — Даннен был другим. И Шарвин не знала, раздражает это ее или же интригует. Сама Шарвин никогда не корчила из себя аристократку, как другие девушки в школе, родившиеся в благородных семьях. К ней и так относились положенным образом. И сейчас, наблюдая, как Даннен берет в руки лютню и весело раздает музыкантам наставления, Шарвин чувствовала себя неловко. А еще она чувствовала обиду. Даннен, похоже, совсем не воспринимал ее, как знатную даму, и это злило. — Леди поет? — Шарвин посмотрела вниз и увидела гнома, сжимающего в руках флейту. — Тогда леди стоит пройти к Даннену! Вы знаете песню про колдунью и варвара? Какое облегчение! Мы вот-вот начнем. Гости в зале зашептались и придвинулись ближе к сцене. Шарвин вдруг поняла, что боится. Она как можно незаметнее вытерла руки о складки синего платья и попыталась унять дрожь в коленях. Даннен с другого конца сцены улыбнулся ей, подбадривая, и затянул вступление. Шарвин в напряжении вслушивалась в знакомые переливы нот, пытаясь отрешиться от зрителей. Про себя она уже проклинала свое желание спеть для гостей лорда Фартингонда. Вот Даннен, набрав в грудь побольше воздуха, кивнул, и Шарвин запела, с удивлением услышав собственный голос, такой теплый, непринужденный и мягкий. Страх перед пением на глазах знатных леди и лордов был слабее, чем страх вовсе не спеть и быть осмеянной. Даннен подхватил куплет, и они затянули песню вместе. Шарвин слегка улыбнулась. Оказалось, что стоит начать — и страх пропадает. Голос у Даннена был сильный, мощный и низкий, он легко подстраивался под тембр Шарвин, и на два голоса песня зазвучала громче, отдаваясь эхом под высокими потолками зала приемов. Когда последние слова песни сорвались с губ, лорды и леди захлопали, восхищенно переговариваясь между собой. Шарвин снова занервничала, выискивая в толпе лицо матери и лорда Фартингонда. От сердца отлегло, когда она заметила на губах лорда улыбку, а в глазах Орнеллы — спокойное удовольствие. Даннен отложил свою лютню и потрясенно взглянул на Шарвин. На лице его отражалось неподдельное удивление. — Мне редко доводилось слышать такой голос, — покачал он головой и улыбнулся. — Великолепно! А какие у вас потрясающие низкие ноты! У вас в горле целое состояние, Шарвин. Он мягко взял ее руку в свои ладони, помог спуститься со сцены. Шарвин окружила стайка очарованной знати, все восклицали и перешептывались, касаясь руками плеч Даннена и рук Шарвин. — Какой голос! — Исключительное юное дарование! Никогда такого не слышала. — Поет, словно ангел! А бард? Столько силы и страсти в его голосе. Даннен уверенно вел Шарвин обратно, к матери и лорду Фартингонду. Шарвин уже чувствовала на себе взгляд Орнеллы, и ей вдруг захотелось, чтобы Даннен перестал сжимать ее руку и шагать так близко, что их бедра соприкасались. И в то же время ей нравилось ощущать его сильные прикосновения и тепло рук. В этом было что-то многозначительное, почти интимное, появившееся в тот момент, когда они запели вместе, глядя друг другу в глаза. Лорд Фартингонд улыбнулся, когда раскрасневшаяся от волнения и затаенной радости Шарвин подошла к ним, и галантно коснулся ее руки своей. Даннен при этом был вынужден отпустить девушку, а Шарвин остро ощутила укол разочарования. — Вы удивили нас всех, леди Шарвин, — заметил Оскар, внимательно рассматривая лицо девушки. — Я знал, что у покойного лорда Чарльза растет талантливая дочь, но не представлял, что вы обладаете таким роскошным голосом. — Как и ваш бард, — легкомысленно похлопала ресницами возникшая рядом с лордом леди Сатрай. Женщина с интересом посмотрела на Даннена — видимо, ей, как и Шарвин, тоже понравилось сочетание загорелой кожи и светлых глаз. Шарвин вдруг почувствовала приступ ревности. — Я рада, что смогла доставить вам удовольствие, милорд, — тихо сказала Шарвин, поймав пристальный взгляд матери. Орнелла не могла не заметить, как смотрит на нее Даннен… и как она смотрит на Даннена. — Не в последний раз, — многозначительно обронил лорд Фартингонд, после чего удалился в центр зала, чтобы сказать прощальную речь и закончить бал. Орнелла, наградив дочь предостерегающим взглядом, скользнула следом вместе с леди Сатрай — проститься с другими уважаемыми гостьями. А Шарвин вдруг осознала, что осталась один на один с Данненом. — Мне было приятно наше знакомство, — негромко сказал бард, не отводя глаз от лица девушки. — Не хотелось бы, чтобы оно закончилось так скоротечно. Даннен улыбнулся ей, и Шарвин ответила ему улыбкой. — Я надеюсь, мы еще встретимся с вами. Матушка часто бывает на приемах, и я теперь всегда буду рядом с ней. Улыбка Даннена сделалась шире. — Я не имел в виду приемы, Шарвин, — сказал он. — Вы любите сады? — Что? — Сады. Рядом с мостом Виверна. — Ах, да… я гуляла там, когда была маленькая. — Не желаете погулять там еще раз? Завтра? Шарвин с силой втянула в себя воздух. Игра принимала неожиданный оборот. Словно почувствовав, как колеблется Шарвин, Даннен придвинулся ближе к ней, так, что мог бы при желании коснуться губами виска Шарвин. Его взгляд скользнул по лицу девушки, по открытым плечам и тонкому телу, остановился на длинных темно-рыжих волосах, обрамляющих бледное лицо. Шарвин покраснела. До сих пор она никому не позволяла смотреть на себя так. Да на нее вообще никто и никогда так не смотрел. Даннен отступил, на прощание вдохнув запах духов Шарвин, и опасная игра прекратилась. Девушка услышала голос Орнеллы — вот она уже подошла к дочери, окинув Даннена напряженным взглядом и презрительно улыбнувшись ему. — Надеюсь, мы еще увидим вас на приеме, леди Лобар, — учтиво произнес бард. — Разумеется, — обронила Орнелла. Даннен пристально взглянул в глаза Шарвин, и девушка, помедлив, кивнула ему. — До свидания, бард, — как можно холоднее произнесла она и отправилась следом за матерью к дверям. И по-детски понадеялась, что Орнелла не заметила, какими взглядами она обменивалась с Данненом.