The Invisible (Невидимый)

Солнце уже клонилось к горизонту, уступая место уютным вечерним сумеркам, наполняющим собой густой влажный воздух. Легкий ветерок едва заметно колыхал тяжелые ветви высаженных вряд елей, красиво обрамляющих высокий железный забор пентхауса. Несмотря на то, что время давно перевалило за шесть часов вечера, и ранняя зимняя ночь неумолимо наступала на огромный дом семейства Стайлс, все новые и новые автомобили прибывали к воротам их участка. Нарядно одетые гости с большими пакетами и коробками подарков переступали порог дома, постепенно разбредаясь по разным углам и компаниям, встречая старых знакомых, считая своим долгом пожать руку всем и каждому. Атмосферу разряжала приятная легкая музыка, словно шлейф дорогого парфюма пронизывающая теплые комнаты, а едва уловимые звуки пианино, доносящиеся со второго этажа, где находился главный стол, добавляли обстановке особой торжественности и некой роскоши. Гарри Стайлс, являющийся виновником всего этого огромного собрания малознакомых ему людей в его доме, сидел во главе того самого главного стола на втором этаже, изредка без интереса потягивая свой безалкогольный коктейль. Взгляд его был расфокусирован, отросшие кудряшки крупными волнами обрамляли лицо, иногда спадая на глаза. Парень беспорядочно водил трубочкой по поверхности стакана со своим напитком, выводя какие-то немыслимые узоры. Рядом сидела его мать Энн, приветливо улыбающаяся каждому, с кем только ей доводилось столкнуться взглядом. Большинство приглашенных гостей были её коллегами по работе, и, чего она не отрицала, такого рода мероприятия помогали сотрудникам сблизиться и порой даже наладить некоторые рабочие моменты. Женщина периодически легко толкала сына в бок, желая хоть как-то привлечь его внимание, при этом одаривая его таким взглядом, что Гарри хотелось просто провалиться сквозь землю, уйти в себя и не возвращаться еще долгое-долгое время. Стайлс все же решился поднять глаза: кажется, вокруг нет ни одного близкого по возрасту ему человека. Всем гостям празднования его восемнадцатилетия далеко за тридцать, каждый из них работал в солидной компании и занимал высокую должность. Гарри облокотился на спинку стула, наконец выпуская из длинных тонких пальцев пластиковую трубочку, сразу же утопающую в вязком сладком напитке. Он тихо вздохнул, но получилось как-то слишком громко и печально, так, что на него обратила внимание пожилая леди, сидящая напротив него. Гарри встретил сочувственный взгляд, но от этого почувствовал себя еще ничтожнее и ущербнее. Не то чтобы парень часто чувствовал себя несколько приниженно, скорее наоборот, он относился ко всему более чем безразлично, но почему-то именно здесь и именно сейчас он чувствовал себя откровенно маленьким и беспомощным. Энн прокашлялась, привлекая к себе внимание людей, сидящих за длинным столом, занимающим большую часть далеко не маленькой и не совсем стандартной гостиной. Пара десятков глаз устремились на женщину, аккуратно и грациозно приподнимающуюся со своего места, отодвигая стул к стене. Гарри продолжил смотреть в ему одному видимые дали. - Это было нелегко, - в её голосе прозвучали едва уловимые нотки печали, но уголков губ женщины тут же коснулась легкая улыбка. - Это было нелегко, когда умер отец Гарри, растить сына-подростка в одиночку, - продолжила Энн, - но, я с полной уверенностью хочу сказать, что такой сын, как мой горячо любимый Гарольд, - Гарри вздрогнул при упоминании своего полного имени, - это лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. Нет таких слов, что могли бы описать, как я благодарна Всевышнему за такого прекрасного воспитанного мальчика. О таком сыне может мечтать каждая мать, - с разных концов стола послышалось одобрительное мычание. - Вместе с моим сыном мы пережили тяжелые времена, - Энн положила руку на плечо Стайлса, ощутимо сжимая его, - всегда являлись опорой друг для друга, поддерживали, когда становилось особенно невыносимо. И теперь, когда я уверенно смотрю в будущее, я совершенно точно знаю, что нет ничего такого, что мы не смогли бы преодолеть вместе. Отовсюду послышались аплодисменты. Гарри едва заметно улыбнулся. Что ж, он бы мог придумать речь и поярче. Жаль, что Энн не обратилась к нему за этим. Можно было произвести фурор и посильнее. - Спасибо, - улыбнулась Энн, доставая откуда не возьмись небольшую синюю бархатную коробочку, протягивая её сыну, - открой её, Гарри. Первое, что отметил парень, так это то, как приятно держать что-то такого материала в руке. Этот бархат словно ласкал его негрубую кожу рук, заставляя задуматься о большем, о том, что именно скрывает эта коробочка, перевязанная атласным голубым бантиком. Гарри неуверенно развязал ленту, что сразу спала ему на колени. Трудный замочек на коробочке дался ему сложнее. - С другой стороны, - подметила Энн, несколько раздраженно, но сразу же широко улыбнулась, желая скрыть нежеланные и несвоевременные эмоции. Гарри наконец удалось справиться с коробочкой, откуда он достал совершенно новые, дорогие, стильные мужские часы. Он сглотнул скопившуюся слюну. Ненароком глаза сами устремились на собственную левую руку, что прочно обвивали старые потертые часы. В сердце что-то неприятно кольнуло. Понимая, что должен продемонстрировать подарок, он без каких-либо эмоций на лице поднял руку с часами вверх, куда сразу же устремились все любопытные взгляды. - «Гарри от мамы, - озвучила она гравировку, которую парень еще отметить не успел, - я тобой горжусь!», - а комната опять наполнилась сдержанными приветливыми аплодисментами. - И так, - женщина подняла руку с бокалом шампанского, - за нас! – воскликнула она, протянув руку по направлению ко всем сидящим за столом, - за всех нас, друзья! Передавайте по кругу, - подмигнула Энн, - ваше здоровье! - За здоровье вашего прекрасного чада, - та самая женщина, сидящая напротив Гарри все это время, сделала приличный глоток из своего бокала. - Чудный мальчик! – подметил кто-то с другого конца стола. Просидев без движения еще около десяти секунд, Гарри не выдержал и вышел из-за стола. К слову, на это совершенно никто не обратил должного внимания: все гости продолжили уплетать свои блюда, жадно запивая всё большим количеством алкоголя, а Энн, вполне довольная результатом, уже упорхнула к новым гостям, изо всех сил стараясь ублажить и их. Парень медленно брел меж столов с закусками, лениво оглядывая их содержимое, но, увы, ничего так и не привлекло его внимания. В самом конце зала у лестницы стоял праздничный торт с изображением его детской фотографии: кажется, вчера он слышал, как его мать ругалась с кондитерской по телефону. Что ж, теперь всё было понятно. Гарри неосознанно задержал на нем свое внимание: шоколадный торт, украшенный по бокам его любимым ванильно-банановым кремом, его некогда излюбленное лакомство сейчас выглядело таким нелепым и несуразным. И дело даже не в его дурацкой слегка смазанной фотографии прямо в середине торта, а скорее в том, кто и как преподнес ему этот желанный всеми подростками подарок. Даже не попробовав торт, Гарри почему-то был уверен, что он был горьким на вкус, словно скопившаяся от злости и раздражения желчь. Но вмиг зародившееся в душе желание пойти против системы и сделать что-то неправильное сподвигнуло его на порыв взять в руку специальную лопатку и вырезать себе центральный кусок, прямо там, где находились его глаза. Гарри одним ловким движением выудил сладость, и, держа её в руке, отправился по направлению к резной лестнице. Кажется, в самом начале он ошибался: в доме есть люди, приближенные к нему по возрасту. И пусть это крайне относительно, но ведь возраст семи-восьми лет гораздо ближе к восемнадцати, нежели сорок и пятьдесят. Толпа шебутных ребятишек чуть не сбила Гарольда с ног, и он лишь проводил их взглядом, облокотившись рукой на стену, чтобы не упасть, когда дети скрылись за поворотом, не забыв предварительно прихватить несколько конфет. Стайлс лишь усмехнулся им вслед. Спустившись на первый этаж, пройдя его насквозь, он оказывается у кабинета своего покойного отца, где он проводил практически всё своё свободное время. Секундный взгляд назад – о боже, чего он хотел, чтобы кто-то пошел за ним? Конечно, нет, естественно, его никто не преследовал. Он здесь один. Один в комнате, один на этаже, один в своем внутреннем мире, один во всей чертовой вселенной. Ружья. Здесь их было действительно много, его отец знал в них толк. И благодаря нему, Гарри тоже хорош в этом. Очень хорош. Последний кусок торта скрылся в его глотке – а торт был действительно горьковат, быть может, повар переборщил с какао или же, вернее всего, его мать переборщила с гневом. Что ж, теперь это не имеет никакого значения. Секундное наваждение – оружие такое красивое, его ствол такой холодный, а вес ружья в руке ощущался приятным натяжением мышц. Гарри усмехнулся. Это было действительно забавно, нет? Вся жизнь как одна большая шутка. Как второсортный комедийный сериал. Главное знать, когда и где смеяться. Поднес ружье к лицу. Брови непроизвольно дрогнули. Щелчок. Выстрел… … Гарри проснулся в холодном поту, громко хватая ртом воздух, которого ему сейчас так не хватало. О Боже. О Боже мой. Солнце уже показалось из-за горизонта, освещая теплыми майскими лучами оживающий после крепкого сна мир. Чириканье птиц снаружи у кормушки рядом с окном словно отрезвляло, медленно возвращая в реальность. Один и тот же кошмар на протяжении четырех месяцев начинал ощутимо выматывать. Силы окончательно покинули его молодое тело, и он бессильно упал на мокрые простыни. Главное, постараться снова заснуть. Это никогда не снилось дважды за ночь. Так что, на сегодня можно было расслабиться.

~~~

Томлинсон вернулся домой лишь под утро. Не то, чтобы это было удивительно, скорее, это было самым обычным для него явлением. Наплевательски громко хлопнув дверью, Луи скинул с себя свою старую грязную толстовку, не удосужившись даже повесить её на хлипкую вешалку справа от двери. В этом жесте было всё: усталость, накопившееся раздражение и стресс, злоба и агрессия, словом, всего понемногу. Томмо никогда не считал нужным разуваться у входа: в этой квартире царил полнейший хаос и беспорядок, кажется, там не убирались уже целую вечность. Из гостиной доносились шуршащие звуки работающего старого телевизора, и для столь позднего часа звук был непозволительно громким. Его мачеха, развалившаяся на кресле, была пьяна почти как и всегда, лениво затягиваясь своими излюбленными Мальборо фильтр плюс. Луи не стесняясь, сплюнул прямо на пол, раздраженно прорычав, вырвал у нее из рук сигарету, погасив её об журнальный столик, находящийся напротив телевизора. Оглядев захламленную комнату на предмет пульта, но так и не найдя его, резким движением вырубил телевизор кнопкой на его панели, при этом чуть не сбив предмет техники с небольшого столика. Женщина из-под прикрытых век без какого-либо интереса наблюдала за действиями парня, лишь иногда шмыгая забитым носом. - Опять нажралась как животное, старая тварь? – бросил он на нее взгляд через плечо, - я тебя, кажется, уже предупреждал. И по поводу этой чертовой громкости твоего гребанного ящика тоже. - Ты не имеешь права так разговаривать со мной, щенок! – буквально выплюнула фразу она, а её густо накрашенные веки наконец-то смогли разлепиться. Её взгляд был мутный от большого количества алкоголя, язык заплетался, а неухоженные руки не были способны хоть как-то противостоять его напору, если вдруг она все-таки вывела бы Томлинсона из себя. А сегодня он казался уже на грани. Луи шумно выдохнул через нос. - Я не хочу марать об тебя руки, шлюха. Не сегодня, - добавил он через мгновение. - Ты не посмеешь, твой отец… - повысила она тон. - Может смело отправляться к чертям собачьим! – рявкнул Томлинсон, разворачиваясь на нее всем корпусом, отчего женщина испуганно вжалась в спинку кресла. Глаза Луи блестели нехорошим огнем, а кулаки нервно сжимались до побелевших костяшек пальцев. Он тяжело дышал, грудная клетка резко вздымалась под тонкой тканью черной майки, рот был приоткрыт, обнажая влажные зубы. Шапка-мешок скрывала его волосы и лоб, при этом словно обнажала его душу в виде ярчайших холодных как лёд голубых глаз. Странное сочетание. Луи нервно швырнул в нее свернутой в рулон газетой, при этом продолжая рычать себе что-то под нос. Женщина пискнула от неожиданности, но отвечать что-то все же не рискнула. Зная этого парня, и то, на что он способен, подобное действие было только себе дороже. Она лишь сглотнула, притянув ноги к груди, и уткнулась лицом в колени. Луи проследовал в свою комнату, ногами распихивая попадающийся по дороге мусор и грязные вещи. Пахло чем-то протухшим, но у него не было совершенно никаких предположений на этот счет. Иногда ему казалось, что здесь пахнет гнилыми душами, кто знает, может быть, дело действительно в этом. Дверь его комнаты неприятно скрипнула, отчего Томлинсон на автомате стиснул зубы. Он ненавидел этот звук. Он буквально давил на его и без того расшатанную психику. - Лу? – тихий детский голос буквально разрезал тишину, добираясь до его ушей. Луи тихо вздохнул, подходя к крохотной кровати в углу комнаты. - Да, малышка? – его голос ощутимо смягчился. Он аккуратно присел на край кроватки, предварительно отодвинув край одеяла. - Так рано… - голос маленькой девочки был таким сонным и хриплым, что у Луи на губах непроизвольно появилась теплая улыбка, отчего он мгновенно преобразился, - ты только пришел, Лу? Ему бы хотелось соврать ей, но устоять под взглядом этих наивных сонных глаз казалось просто невозможно. И он сдался. Набрав полные легкие кислорода и шумно со свистом выдохнув, он протянул руку к гладкой мягкой детской щеке. - Да, Дэйзи, прости меня, я знаю, что я обещал. Но я должен был работать. Работать. Хотелось громко усмехнуться, повторить это слово еще несколько раз, словно пробуя на вкус, пытаясь распознать все его значения и их оттенки, чтобы окончательно убедиться, что к его деятельности оно относилось в последнюю очередь. Он бы еще сказал «зарабатывать на жизнь». Тогда эпичность однозначно достигнула бы полного её максимума. Глаза девочки погрустнели, но она продолжила безотрывно смотреть на Томмо, словно прожигая в нем дыру. - Ты можешь больше не уходить ночью? – наивно спросила она, а Луи мечтал только об одном: провалиться сквозь землю, лишь бы только не отвечать на этот вопрос. - Ты же знаешь, что нет, малышка, - покачал он головой. Девочка тяжело вздохнула. Тяжелее всего непробиваемому по всем параметрам Луи Томлинсону было признать перед самим собой слабость в виде его маленькой сестренки, ежедневно ожидающей Луи дома как главного и единственного защитника от её жестокой домашней реальности. И, к огромному сожалению Луи, пока что её единственной реальности. - Прости меня, - добавил он спустя пару мгновений, наклоняясь к ней и оставляя сухой поцелуй шершавыми губами на её маленьком лобике, - когда-нибудь всё изменится. Ди, я обещаю, я смогу всё изменить для тебя, правда. - Бу, я знаю, - улыбнулась девочка, притянув брата за шею, отчего тот вздрогнул, - и я люблю тебя. - Я люблю тебя, - шепчет Томлинсон, прижав к себе девочку, как единственное его сокровище и счастье в этой жизни. Девочка заснула уже через несколько минут, когда как Луи уткнулся в собственный плеер, заткнув уши наушниками, и сидел, уставившись в грязное окно до восхода солнца. Ночь выдалась крайне тяжелой, зато улов того определенно стоил. Он и его парень Зейн Малик занимались тем же, чем занимались и в любую другую ночь – обыкновенная кража или угон. Оба достигли в этом определенных успехов, можно даже было сказать, что эти парни являлись настоящими профи в этом деле. Но если Томмо еще не имел серьезных проблем с законом, то Малик уже успел отсидеть условный, и в данный момент находился под наблюдением. При всем при этом, как уже было сказано раннее, Зейн был настоящим профессионалом в плане угона, поэтому чаще всего он был просто неуловим. Луи на деле не помнил, как, когда и при каких условиях судьба свела его с этим опасным человеком, но факт оставался фактом – он и Зейн были чем-то вроде неплохо сработавшейся команды с регулярным сексом и неплохими бабками в кармане. Обоих всё устраивало. Сегодня парни смогли угнать целых две тачки, что было очень даже неплохо, зная, чем именно при этом они рисковали. Но всё прошло неожиданно гладко, словно по маслу, и Томлинсон был невероятно доволен собой. Усталость медленно брала над ним верх, и он, незаметно сам для себя, провалился в чуткий сон, сжимая под майкой кулон в виде маленького ангела. Завтра предстоял новый, но не менее тяжелый день.