Сдерживай гнев

Сознание медленно, словно нехотя, возвращалось, а вместе с ним пришла и боль во всем теле. Мягкая и ненавязчивая поначалу, она усиливалась с каждой минутой, постепенно превращаясь в острую, ломящую, ту, под напором которой раскалываются и выдают всю известную информацию преступники на допросах. Попытка двинуть затекшими конечностями успехом не увенчалась — ноги и руки были крепко привязаны к креслу сыромятными ремнями. Он с огромным трудом разлепил слипшиеся от запекшейся крови веки. Свет, показавшийся поначалу невыносимо ярким, ударил в приоткрытые глаза, заставив мгновенно зажмуриться. Когда он, наконец, привык и смог открыть их вновь, оказалось, что это обычная люминесцентная лампа, горящая вдобавок вполсилы. Мутные и размытые бесформенные пятна постепенно превращались в двухмерные, лишенные всякого объема очертания, а после открывались взору, теперь уже ясному, во всей своей красе. Он осмотрелся. Помещение, в котором он находился, было небольшим и обставленным без особой роскоши. На фоне кое-как выкрашенных выцветшей серой масляной краской стен стояли уставленные всякого рода макулатурой грубо сваренные железные полки; посреди комнаты стоял железный стол с заржавевшими ножками, а прямо над ним висела люминесцентная лампа. Прямо напротив пленника располагалась мощная дубовая дверь. Все здесь, даже самая наимельчайшая деталь, формировавшая убогое убранство комнатенки, заставляло его невольно начать полный подробный анализ собственной жизни, взглянуть на нее пристально с другого ракурса, совершенно противоположного привычному. Странно, не правда ли, обнаружить за такими думами главаря (а ныне – бывшего главаря) разбойничьей шайки, которая немногим более десятилетия терроризировала Архипелаг; человека, который никогда, наверное, не брезговал выпустить кишки или пустить пулю в лоб любому, волею судьбы, оказавшемуся на его пути; человека, который хладнокровно, без капли жалости, убивал женщин, детей и стариков, бессовестно лгал и предавал много раз. Человека, которого и назвать-то теперь таковым трудно. Еще более странным явлением для бывшего капитана был животный страх перед ожидавшей его участью. Да-да, то самое чувство, когда все внутри сжимается, словно тисками, а сердце начинает судорожно и быстро, как сумасшедшее, колотиться в груди. Когда он в последний раз испытывал его? Десять лет назад? Пятнадцать? Когда желторотым юнцом впервые отправился грабить суда в компании флибустьеров нового века? С самого начала этой грязной карьеры он привык рисковать по поводу и без. Но ведь всем нам присуща странность, когда мы оказываемся во враждебной среде. Кара будет жестокой, он знал это. После всего им содеянного опровергать это было бы более чем глупо. Он не был глупцом, хоть и считал себя таковым после последней своей ошибки, стоившей свободы, а возможно – и жизни, большей части его команды, и не уяснить этой простой истины не мог. И от осознания этого легче ему не становилось. И как бы он ни пытался сопротивляться этому пожирающему душу чувству, как бы ни старался скрывать истинные свои эмоции за наигранным хладнокровием и никчемным цинизмом, так пугавшим надзирателей и так тщательно и в то же время тщетно выбиваемым ими же, он все равно трясся как последний трус. А время неумолимо летело вперед, казалось, набирая темп с каждой секундой. Час расплаты приближался… Вырвав его из глубоких раздумий, смачно щелкнул замок, и дверь, скрипя не смазывавшимися давно петлями, отворилась. В комнату вошли двое. Первый — громила с небритым, изуродованным, похоже, в боях лицом, по хамоватому выражению которого можно было легко определить, что тип он не самый дружелюбный. Второй вошедший был, казалось, полной противоположностью первому. Хрупкий и опрятный, с круглыми очками на длинном с горбинкой носу, он напоминал больше ассистента одного из здешних докторов, нежели служилого. Он вычурно плавно, с какой-то даже кошачьей грацией, подошел к капитану и, присев, принялся отстегивать ремни. Узник уже было облегченно выдохнул и опустил одеревеневшую руку с подлокотника, как вдруг скривился и тихо взвыл от пронзившей запястье боли. Он опустил взгляд. Внешность оказалась обманчивой: за всей этой строгой, с каплями харизмы, мишурой скрывался обыкновенный солдафон, готовый к любому повороту событий. Холеные узловатые пальцы мертвой хваткой сжались на раненом запястье. Попытки вырваться были бы тщетны и принесли бы лишь новые болевые ощущения. — Это лишь предостережение, дружище. Ради безопасности, понимаешь ли, — начал он мягко. — Ведь никто не знает, чего от тебя можно ожидать… Хотя при всей твоей нынешней беспомощности, так скажем, — охранник окинул израненное тело капитана колким холодным взглядом, — это уже становится не слишком важной деталью нашей работы. Но правила остаются правилами… — в этот самый момент, прервав его на полуслове, заголосил громила: — Только попробуй мне что-нибудь вытворить. Отлуплю так, что это, — он грубо ткнул пальцем в одну из многочисленных ран капитана, тот тихо охнул от боли, — покажется тебе мелкими ранками. У меня с тебе подобными мразями разговор короткий… — к счастью узника, коллега жестом остановил его. — Ну, это ты, конечно, зря горячишься, Вил, — мягко начал он. — Взгляни на него, старина. Чем он может нам навредить? У него ведь даже на то, чтоб нести всякую ересь, сил теперь нет. — Да что ты понимаешь, Джои?! — огрызнулся громила. Похоже, он все же, путем долгого обмозговывания сложившейся ситуации, уяснил всю свою неправоту, но сдавать позиций и признавать своей ошибки не желал. — Этот змий момент просто выжидает, пытается нашу с тобой бдительность усыпить, — последние слова были произнесены с такой интонацией, будто сам он в это не сильно-то верит. Напарник его в ответ лишь снисходительно улыбнулся и пробормотал что-то типа «ну, конечно же, я не прав, как всегда». Видно было, что вместе они не первый день работают и что Джои уже привык ко всем казусам своего приятеля и понял, что спорить с ним бессмысленно, ибо достучаться до этого человека невозможно. — Ну, поднимайся, дружище, — обратился он к капитану. — Ты довольно тяжелый, в этот раз мы тебя вряд ли дотащим, так что, будь добр – помоги. — Жестоко… очень жестоко, начальник, поступаете, — в хрипловатом и слабом голосе капитана ясно слышались нотки горькой иронии, — умолять немощного человека тащиться навстречу собственной погибели… — А тебе ли, гнида, нам о жестокости говорить? Или забыл за то время, что в отключке лежал, что сам творил? — тут же встрял громила, чем вызвал волну негодования у своего коллеги. — Уильям! Ты… — закричал было тот, но тут же смягчился и перешел в минор, — …ты вновь за старое взялся, старина? Успокойся, не распаляйся. Твои разглагольствования нас лишь задерживают. Помог бы лучше ему подняться. Громила нахмурился, отчего его громадное лицо стало еще уродливее, и нехотя подошел к капитану. — Вставай! — рыкнул он и, схватив Джона за шиворот, резко поднял с кресла. Тот пошатнулся и, чтоб не встретиться лицом с грязным дешевым паркетом, оперся рукой о ближайшую стену. — Руки за спину! – вновь раздался зычный хрипловатый бас охранника. Джон повиновался. Пробубнив себе под нос несколько крепких ругательств, направленных, похоже, в адрес пленника, громила крепко заломил ему руки. Раздался режущий слух металлический перезвон.

***

      В коридорах царил полумрак, в котором едва можно было различить силуэты дверных проемов и решеток. Ему казалось, будто они блуждают по незнающему конца и начала лабиринту, и все эти двери не ведут вовсе никуда, лишь бутафорией здешней являются. В который раз уже им пришлось завернуть за угол? Он успел уже сбиться со счета и шел, медленно передвигая затекшими ногами и оглядываясь апатично. Да и какая теперь разница, когда они прибудут? Исход дела и сейчас предельно ясен, осталось лишь, приняв минимальное участие и сказав отведенные тебе кем-то фразы, просмотреть последнее действие грустной комедии нынешнего судопроизводства. Так ради чего, спрашивается, спешить или медлить? Здесь было безлюдно и тихо. Лишь однажды на пути они повстречали пару овеянных, как и прочие, тошнотворными запахами дешевого одеколона и местных сигарет охранников, которые, покуривая в сторонке, обсуждали что-то без особого интереса. Преодолев еще несколько коридоров, невыносимо похожих друг на друга, они, наконец, вышли к «финишной прямой». Тонкая полоска теплого желтого света, длиною всего в несколько метров, выходила из-за слегка приоткрытой двери и, растворяя дымку полумрака, наискось пересекала недлинный коридор. Навстречу им вышел обритый чернокожий охранник и грубоватым жестом пригласил пройти в зал заседаний. Обстановка комнаты не изменялась, похоже, с лихих нулевых времен, когда этот кусок земли был освоен немногочисленными отрядами канадцев, искавших лучшей жизни, но тем не менее выглядела довольно дорого для этого забытого Богом места. За невысокими резными кафедрами, выстроенными полукругом, сидели, что-то бурно обсуждая, присяжные, напротив них расположились, развалившись в расставленных в несколько рядов креслах, зеваки. Пустовало лишь место верховного судьи, и, похоже, именно оттого в помещении царил невыносимый гам. Но вот послышались грузные шаги, дверь, скрипнув, отворилась и на пороге показалась тучная, облаченная в неизменную вот уже которое столетие черную судейскую мантию фигура одного из главных персонажей сегодняшней постановки. Воцарилось напряженное молчание. Присяжные боязливо опустили глаза и начали аккуратно перебирать лежавшие на кафедрах документы. Судья Джеффрейс медленно подошел к своему месту и грузно увалился в кресло. То жалобно скрипнуло в ответ. Взяв небрежно папку, лежавшую на столе, и вытащив из нее пару листов, он принялся зачитывать: — Джон Кенигберг, — прогнусил он, меланхолично пригладив аккуратно уложенные седые волосы, — вы обвиняетесь… — дальше шел предлинный список, красноречиво рассказывающий обо всех злодеяниях данного гражданина, вырванный из текста, дабы не удручать читателя своим видом. Некоторым пунктам экс-капитан ностальгирующе улыбался, другие же он попросту не мог за собою припомнить, как бы ни копался в чертогах собственной памяти. С каждым новым произнесенным словом по-старчески скрипучий голос судьи становился все громче и суровее. Видно было, что ежедневные репетиции ему хладнокровия не прибавили. В прежде меланхоличных черных глазах-пуговках, особо выделявшихся на огромном, давно утратившем свою привлекательность морщинистом лице, теперь вовсю заиграла ярость с каким-то полутоном ненависти. — На основании всего вышеперечисленного, вы, Джон Кенигберг, приговариваетесь к казни на электрическом стуле. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Вам предоставляется право сказать последнее слово, хотя, как мне кажется, в вашем случае это дело лишнее. Но таковы правила судебной процедуры и не мне их изменять. Так говорите. — Благодарю за оказанную мне вами честь, — сухо произнес подсудимый и, откашлявшись, продолжил: — Могу сказать лишь то, что многие из предъявляемых мне обвинений безосновательны. Да, я знаю, что это нисколько не изменит моей участи, но я все же беспокоюсь за свою и без того никчемную честь. В зале послышались неодобрительные крики. Кто-то с пеной у рта предлагал избить хама до полусмерти и таким образом наказать его за проявленную вседозволенность; кто-то взывал к совести экс-капитана, кто-то просто давал волю эмоциям, кричал что-то о «каре Божией» и, в доказательство своей веры, вовсю поливал негодяя грязью. Судья же все так же вальяжно сидел в своем кресле. Стоявшие возле стен, подобно мраморным изваяниям, охранники взяли в руки начищенные до блеска автоматы и направились к зрителям. В зале стало значительно тише. Дождавшись наступления полной тишины, верховный судья поднялся со своего кресла и, окинув зевак спокойным смирительным взглядом, обратился к ним: — Господа! Я прекрасно понимаю вас. Я знаю, что чистой воды абсурд — слышать подобные слова от такого… — он сделал небольшую паузу и, немного поразмыслив, презрительно выплюнул: — человека. Но это, к сожалению, его право. Взываю к вашему терпению, господа! Закончив эту короткую, но пламенную речь, он еще раз взглянул на толпу, чтобы оценить произведенный эффект, после чего обратился к обвиняемому: — Итак, вы говорите, что некоторые предъявленные вам обвинения якобы ошибочны? Ведь так? — Совершенно верно, господин судья, — изможденное ссадинами лицо пугало своей непроницаемостью. — И какие же, позвольте узнать? — Их было много, как я уже сказал. Перечислять все не вижу смысла, поскольку они слишком уж малозначительны, но вот один момент я оставить без внимания не могу... — он умолк и испытующе взглянул на судью, словно желая убедиться в том, что его слушают. Зал молчал. Было ли это вызвано томительным предвкушением полного импровизации и оттого более интересного конца сегодняшней постановки или же маячившими из стороны в сторону охранниками — неизвестно. Губы экс-капитана изогнулись в ухмылке. Он явно был доволен тем, что так или иначе эти люди впитывали каждое его слово. Их молчаливое ожидание добавляло ему уверенности. Тишина длилась с четверть минуты и продолжалась бы, наверное, куда дольше, если бы судья, нервно оглядывающий аудиторию, не рявкнул: — Говорите же! — Зачитывая обвинение, вы упомянули нападение на Порт-Ройал, совершенное якобы мною пять лет назад. Пятого апреля две тысячи тридцать девятого года, если быть точнее. Неразборчивый, полный... шепот пробежался по залу. Что-что, а о событиях той ночи знали все. Как бы ни был велик карибский бассейн, слухи здесь разлетались быстро. Из уст в уста передавалась весть о той кровавой бане, многократно приукрашенная будоражащими воображение довольно суеверных и впечатлительных обывателей подробностями. Кто-то поговаривал даже о полном разрушении нескольких портовых деревень. — Но, насколько мне помнится, следующим указанным вами пунктом в обвинении значится происшествие, произошедшее в совершенно другом конце Архипелага... — Нападение порт Бриджтаун, полагаю? Вы хотите попытаться опровергнуть и это? — по одному лишь выражению болезненного лица Джефферсона было видно, что наглость Кенигберга ему уже порядком надоела и он жаждет покончить со всем этим как можно быстрее. Он был готов уже, отказавшись от типичных для него желаний опровергнуть совершенно все аргументы подсудимого и доказать (в первый ли раз?) безоговорочность собственной правоты, не дослушивая и не оспаривая, согласиться с экс-капитаном, ведь, как тот и отметил, все это нисколько не изменит его участи. Но, видимо, сам Кенигберг, следуя каким-то непонятным верховному судье причинам, хотел оттянуть момент окончания процесса. — Ни в коем случае, сэр, — сделав характерный жест рукой, отрезал экс-капитан. — Но не показалось ли вам странным, что менее, чем за день, я, если верить всему вышесказанному, преодолел более чем в две с половиной тысячи километров? Как ни старайся, «Тристания» не могла развить такой скорости. В плюс ко всему, подготовка к такого вида операциям занимает порядочное количество времени. Совершенно неожиданно для всех присутствовавших из-под лежавшей одной из кафедр кучи бумаг вынырнула неуверенная физиономия присяжного. — Но факты, которыми располагали мы при рассмотрении вашего дела, говорят о том, что в вашем распоряжении находилось два корабля, — подрагивающим от волнения голосом, поглядывая то на Джеффрейса, то на Кенигберга, пролепетал он. Верховный судья окинул его полным облегчения и благодарности взглядом, отчего на бледном лице присяжного появился едва заметный румянец. — Не спорю, но! Но факты, которыми располагало следствие, столь же некорректны, сколь и опровергаемое мною обвинение. Дело в том, мистер... — экс-капитан пригляделся к стоявшей на краю кафедры карточке, — …мистер Лингард, что второй корабль появился лишь два года спустя. Основываясь на всем мною сказанном, прошу исключить из обвинения события, произошедшие в Порт-Ройале пятого апреля две тысячи тридцать девятого года. Молчание куполом накрыло зал суда. Тишину, что казалась теперь тяжелее воздуха, прерывал лишь шелест бумаг. Джеффрейс неподвижно сидел в кресле. Лишь взгляд черных глаз перемещался с одного присяжного на другого. Ему нечем было ответить на слова стоявшего перед ним негодяя. Впервые за много лет этот человек не смог убедить в собственной правоте. И это выводило из себя. Каждый, кто знал его, понимал, что это лишь затишье, и после того, как он во второй раз огласит приговор и подсудимого выведут из зала, произойдет взрыв. Неожиданно он произнес: — Это все, что вы хотели сказать нам, мистер Кенигберг? Экс-капитан лишь качнул головой в знак согласия. Джеффрейс облегченно выдохнул. — Что ж, суд принимает во внимание ваши требования, — скомкано произнес он. Видно было, что слова эти были совершенно ему непривычны. После он еще раз зачитал приговор и, ничего не говоря, удалился. Охрана вывела подсудимого из зала заседаний.