Сдерживай гнев

Где-то за спиной лязгнул железный замок, ровно так же, как и несколько дней (дней ли?) назад. Тьма вновь сомкнула свой узкий круг вокруг него. Он медленно и осторожно, опираясь на железную обшивку, прошагал к крошечному иллюминатору и устремил взор к небесам. Луна скрылась за черными грозовыми тучами и темное, иссиня-черное, как и всегда в это время года, ночное небо, казалось, потемнело еще на несколько тонов. «Небо – это свобода», — пронеслась в голове набившая оскомину фраза, знакомая ему, наверное, с самого раннего детства и ставшая в те времена временным девизом несмышленого курчавого мальчишки, мечтавшего во всем походить на отца-пилота. Странно, возможно, а возможно – и нет, но теперь она становилась несколько осмысленнее, нежели призрак детских нелепых мечтаний, открывалась с другой стороны, материализовалась, если можно так сказать, как-то по-новому. Он медленно закрыл глаза и, прислонившись спиной к железной стене, осел. Одно воспоминание о детстве, словно по цепной, порождало другое, то — третье. Джон не противился их дурману, хотя раньше и ненавидел любое проявление сантиментов, считая их лишь слабостью человеческой сущности. Да и что оставалось делать в этой претемной, наглухо запертой железной коробке, в которую он был теперь помещен? Зачем отталкивать негу мира воспоминаний, когда в настоящем стало настолько не комфортно? Тогда, в детстве, как он помнил, человечество еще не свихнулось (окончательно, по крайней мере) и не стремилось к собственной погибели. Война не стала еще рутиной, средством заработка, ее черные язвы хоть и проедали насквозь тонкое, окутывавшее земной шар полотно мира, но не настолько часто. Она была чем-то из ряда вон выходящим, трагедией, обрекающей на верную погибель сотни тысяч (тогда еще только сотни тысяч...) человек, солдат и мирных. Ведь снаряд, по натуре своей, пофигист. Ему абсолютно фиолетово, куда именно падать: на мирный двор или на казарму. Он просто падает, а жизнь, в свою очередь, так же просто обрывается. Тогда еще все выходило за четкие рамки статистики и наполненные липовыми переживаниями заученные речи дикторов; окрашивалось в определенную гамму неподдельных эмоций, трогало чьи-то сердца; люди еще не разучились сочувствовать потерям друг друга, способны были оплакивать свои. Все это, как уже было написано, еще не превратилось в привычку, с каждым разом все сильнее опустошавшую человеческую душу, уподоблявшую людей андроидам. Или же так казалось ему, смотревшему на все через призму наивного детского восприятия? Точно как и добро и зло были тогда для него разделены четкой чертой, переступать которую не имели ни права, ни возможности. Да, скажи тогда кто-нибудь юному Кенигсбергу, увлеченно читавшему очередной рассказ о подвигах славных солдат диктаторской армии, что всего через несколько лет все сложится именно так, как сложилось теперь, мальчишка воспринял бы все это не серьезнее, чем нелепую шутку. Его правда целиком и полностью совпадала с правдой его отца, Отто Кенигсберга, верного жестокой присяге военного. Но розовая завеса, окутывавшая жестокую реальность, пала в тот же миг, когда на эшафоте пал и сам Отто, оказавшийся не в том месте и не в то время и оттого знавший слишком много даже для генерал-лейтенанта. А после шли бега — ведь никому не нужны не без причины недовольные, а одна искра, как известно, может привести к пожару. Джон, сам не ведая каким образом, смог уйти от преследования. И тогда, когда об искре уже забыли, медленно, но верно пошло возгорание. Собирая небольшие отряды, он срывал львиную долю общественно-политических мероприятий. Листовки с откровенным и жестоким отражением действительности, падавшие на головы пришедших на митинг, лживые сообщения о теракте в месте проведения празднества, сбои радиосвязи и электропередач. Ему повезло родиться с хорошо подвешенным языком, и, начав с небольших групп последователей, человек в десять от силы, он нашел и гораздо более широкую аудиторию, после избравшую его своим капитаном. Эти люди вверили ему все, что у них оставалось, а после пали по его вине. " — Черт возьми, Рик, ты можешь хоть раз засунуть свою гребаную интуицию куда подальше и просто выполнять отданные мной указания?! – капитан не узнавал уже своего голоса. Мутный от ярости взгляд налитых кровью серо-зеленых глаз внимательно изучал точеное лицо старпома, выискивая на нем хоть какой-то признак волнения. Но Фон Зенманн, как ни в чем не бывало, хранил леденящее душу спокойствие. Казалось, будто он впал в транс, и ничто сейчас не могло вывести его из этого состояния. Тонкая линия губ едва заметно дрогнула и он заговорил: — Джонни, приятель, я понимаю прекрасно, что тебе хочется взять весь куш сразу, но это отнюдь не повод для риска. Ситуация накаляется с каждой минутой, разделяться сейчас невыгодно. Ты ведь прекрасно помнишь, что стряслось с командами "Норвега" и "Атланта" после того, как Торингтон и Маршал решили точно так же разделиться? Сто человек команды поймали на "Атланте", еще пятьдесят на "Норвеге". Не понимаю, каким образом Маршал и оставшиеся члены экипажа сумели уйти от служивых... — Нас же — втрое больше, — резко перебил его капитан. Старпом качнул головой в знак согласия: — Да, не спорю, шанс выкарабкаться из западни пропорционален численности, но, черт возьми, Джонни, что, если эта твоя теория не пройдет? А? Что станет с шестью сотнями подчиненных тебе людей? Каково тебе будет, если, конечно, ты выживешь, осознавать, что ты даровал стольких славных малых Морскому Дьяволу в команду?.. — Так ты просто трусишь? Рик? — толстые губы Кенигсберга исказила самодовольная усмешка. — Тогда, пожалуй, мне придется назначить на твой пост кого-нибудь другого, более пригодного для противостояния собакам в погонах. Доктор развел руками: — Ты волен назвать это как пожелаешь, приятель. Мое мнение о том безрассудстве, которое ты хочешь сотворить, от этого не изменится. Рассвирепев от такого ответа, капитан резко выдернул из кобуры начищенный до маслянистого блеска револьвер и направил в сторону старпома. — Ну и сдохни, как трусливая собака! — проорал он и нажал на спусковой крючок. В кают-компании прогремел выстрел, и помещение заполонил едкий запах пороха. После послышался грохот чьих-то быстрых шагов по палубе. Матросы — народ любопытный. Из-за дивана показалась сгорбленная, покашливающая тень. Ошалевшими полуслепыми глазами она выискивала очертания другой, стоявшей в тот момент неподвижно. — Чертов сученыш! — хриплым голосом старпома прошипела тень. Нащупав кобуру, доктор вытащил из нее потрепанный и довольно увесистый Кольт, но тут же засунул его обратно, процедив: — Оставлю это удовольствие служивым. Не сказав более ни слова, Фон Зенманн вышел. Через несколько минут его высокая фигура, облаченная, как и всегда, в белый медицинский халат, замелькала в шлюпке, а затем уже и на палубе стоявшего рядом судна." — О чем задумался, приятель? — вопрос, произнесенный до боли знакомым голосом с явным немецким акцентом, полным какой-то неясной насмешки, подействовал на капитана так, словно его окатили ледяной водой. Он обернулся на звук. Темнота скрывала от него внешность говорящего, но он был готов поклясться всем, что у него осталось, что там, за этим черным занавесом, тонкая линия губ исказилась в ироничной усмешке, что холодный взгляд самодельного механического монокля со встроенными прибором ночного видения и тепловизором давно уже опознал его. Стоявший в темноте пристально наблюдал за его реакцией, отчего сам Джон нехотя сравнил себя с белой лабораторной крысой. Молчание продолжалось еще несколько секунд, после чего из темноты раздался хриплый, пугающий нескрываемыми нотками безумия смех. — Вижу, мое появление было более чем неожиданным. А ведь план провалился, приятель, — фразу эту наблюдатель гнусаво протянул, словно пробуя на вкус каждое слово, после чего отчеканил: — Как я и ожидал... Кенигсберг, все это время ожидавший окончания той напряженной тишины, опешил и не мог связать и двух слов. — Как ты и ожидал?.. — выпалил он, но наблюдатель, вновь выдержав паузу и, видимо, дав экс-капитану время для умозаключений, резко продолжил свой монолог: — ...И теперь, друг мой, мы в дерьме. Ты хочешь знать, как все произошло? Верно? Признаюсь, когда я был там, все казалось неожиданным, пугало. Но теперь, сидя здесь, вновь анализируя произошедшее, я понимаю, что все это было скучно, банально и предсказуемо до одури. Так же, как я и предполагал. И, вероятно, абсолютно так же, как происходило с тобой и еще тысячами ублюдков задолго до нас. Если до сих пор хочешь знать все это, кивни. И, прошу, Джонни, приятель, перестань таращиться на меня так, словно я дух твоей покойной матери. Джон кивнул и пристыженно отвел взгляд. — Тогда, — голос Фон Зенманна вновь заставил Кенигсберга развернуться, раздавшись откуда-то из-за спины, — мы были уже почти на месте. Оставалось только выйти на берег и пройти мили две. Мы тогда преодолели шторм. Едва не сбились с курса — по неизвестным доселе причинам оборудование выдавало сбой за сбоем... — Само море было против нашей авантюры, сэр, — встрял в диалог сдавленный хриплый голос, раздавшийся из дальнего угла карцера, — жаль, что мы к нему вовремя не прислушались. — Перри! — с нескрываемой радостью вдруг воскликнул Фон Зенманн и сделал пару шагов в сторону нового собеседника. — Как самочувствие, дружище? Я уже бросил надеяться, что ты придешь в себя... В ответ послышался хриплый смешок, а после громкий сухой кашель: — Вы, как всегда, надеетесь на лучшее, Док. Я в порядке... В порядке. Спасибо. Экс-старпом, блеснув в тусклом свете луны всеми линзами своего монокля, вновь обратился к Кенигсбергу: — Его ранили серьезно, — тихо начал он. — Мне удалось откачать его, хотя надежды уже не оставалось. Пришлось выпрашивать медикаменты у верзил в форме. И, честное слово, Джонни, я никогда не думал, что до вояк так трудно достучаться. Твердолобость, видимо, нынче является их основной профессиональной чертой... Но это не важно. Так вот, как Перри и сказал, само море противилось нашим намерениям. Но даже оно прекратило свое сопротивление, когда мы медленно, но верно начали увязать в расставленных силках.