stolen moments

Все начинается с поцелуя – вполне себе уместного и невинного. Намджун напяливает на Чимина ужасный новогодний колпак с двумя совершенно идиотскими косичками, громко гогочет и быстро чмокает в губы – чтоб не обижался. Чимин не обижается. Он в принципе не умеет испытывать к Намджуну какие-то отрицательные чувства в течении долгого времени – даже если тот натягивает ему колпак на самые глаза и норовит завязать на шее блестящий новогодний дождик. В какой-то степени это даже мило – такие вот поцелуи пополам со смехом среди разобранных коробок с новогодними игрушками. Вот только об одном ребята подзабыли. Все начинается с поцелуя. Но когда такое было, чтоб на нем все и заканчивалось? Стол жалобно скрипит, когда Чимин опирается на него поясницей. У Чимина самому устоять шансов шестьдесят из ста – не в его пользу, потому что Намджун на парня наваливается всем телом и прекращать целовать в ближайшую вечность не собирается. Чимин жадно отвечает на поцелуи, пытаясь одновременно опереться на стол хотя бы руками, – и сшибает локтем пластмассовую Снегурочку. Красавица валится на пол с диким грохотом, от чего Чимин вздрагивает и прикусывает намджунов язык. Намджун шипит и щипает его за полоску голой кожи между шортами и задравшейся майкой – в отместку. Чимин прогибается от неожиданной боли, вжимается в Намджуна бедрами и – упс-ой, а стоит-то уже у обоих. И лучше от этого не становится нифига. Намджун одним движением помогает Чимину усесться на край стола. Несчастная мебель скрипит и кренится, явно возмущаясь, что для таких развлечений она не предназначена, но ни Чимину, ни Намджуну как-то не до этого. Чимин ерзает, чувствуя под задницей что-то твердое. Кажется, это нераскрытая еще упаковка новогодних бантиков; Чимин ерзает еще, и шуршание целлофана подтверждает его догадку. Но Намджун растолковывает его телодвижения совершено иначе и куда более приятным образом – давит на бедра, заставляя раздвинуть ноги еще шире, и прижимается близко-близко. И без того небольшая комнатка становится какой-то слишком уж тесной. Наверное, Намджун наступает на переключатель гирлянды, которую они пару минут назад проверяли на исправность, – комната озаряется разноцветными лампочками. От кислотно-электрических вспышек в глазах рябит – Чимин прикрывает веки и выдыхает ртом, когда Намджун прикусывает его шею. Намджуновы руки у Чимина под футболкой, горячие ладони проходятся по коже, а вспышки лампочек слепят даже сквозь зажмуренные веки. Чимин пытается опереться о стол руками, но между попытками нащупать свободное место слышится хруст, а в чиминову ладонь впиваются пластмассовые осколки. Был ли то любимый намджунов снеговичок или же купленный вчера милый красный шарик, Чимину уже как-то наплевать. Чертов колпак постоянно лезет на глаза, Чимин дергает головой, пытаясь поправить шапку, но косички щекочут взмокшую шею. – Ты приносишь слишком много разрушений, – выдыхает Намджун Чимину на ухо; от потока воздуха кожа покрывается мурашками. Чимин хочет возмутиться, мол, уж кто бы говорил, но Намджун тянется одной рукой за пушистым дождиком, и наглая ухмылка не предвещает ничего хорошего. – Только попробуй, – угрожающе говорит Чимин, на что Намджун просто затыкает его очередным поцелуем. Попробует, еще как попробует. Чихал Намджун на чиминовы угрозы, когда тот сидит на столе среди новогодней мишуры, весь зацелованный и горячий, просто чертов огонь. Чимин чувствует намджунову усмешку, и это бесит-бесит-бесит. Но Чимин правда не умеет сопротивляться, и это бесит еще больше. Намджун обматывает кисти чиминовых рук шуршащим дождиком и закидывает себе на шею. Чимин морщится – дождик неприятно колется, липнет к коже и неожиданно крепко держится. Поэтому Чимину ничего не остается, кроме как сжать кулаки, впиваясь в ладонь ногтями, и отдаться на волю намджуновых рук. Упаковка бантиков валится на пол к Снегурочке, когда Намджун пытается стащить с Чимина домашние шорты. Столешница неприятно холодит задницу; Чимин чуть подается спиной назад – и врезается в огромный ящик с игрушками, самый большой из всех. Намджун обнимает его одной рукой, поддерживая; Чимин был бы рад вцепиться в его плечи, но он только беспомощно дергает связанными руками и слабо обвивает Намджуна ногами за талию. И сидеть настолько бесстыже раскрытым в свете гирлянды под суровым присмотром ненаряженной елки Чимину становится неожиданно стыдно (и возмутительно хорошо). Намджун обхватывает оба их члена своими длинными пальцами. Чимин скулит, когда чувствует горячую возбужденную плоть на своей. Перед глазами плывет; Намджун двигает рукой быстро и резко, от чего у Чимина ощутимо дрожат коленки. Намджун наклоняется к его лицу чертовски близко, так что Чимин слышит его дыхание – тяжелое и от чего-то оглушающее, словно шум водопада. Или это его собственное? Пульс бешено стучит в висках; гирлянда автоматически меняет режим – вспышки скачут резче и чаще, загораются ярче и превращаются в одно ослепляющее месиво. Чимин утыкается Намджуну в плечо, всхлипывает и кончает, пачкая свою футболку и намджунову ладонь. Намджуну хватает еще нескольких резких движений. Отдышаться удается нескоро. Чимин мычит, потирая затекшие кисти, когда Намджун наконец развязывает ему руки. – Это еще что за извращения? – кивает Чимин в сторону измятого и частично порванного дождика. Намджун пожимает плечами. – Вот если бы я надел вот это, – Намджун напяливает на голову симпатичные оленьи рожки, – и попросил тебя называть меня Рудольфом и поскакать в Лапландию, тогда да, извращения. А так ничего особенного. Чимин фыркает и пытается вытереть краем футболки невесть-каким образом заляпанного Деда Мороза, что чудом не свалился со стола. – Это, конечно, хорошо, но елка... – Намджун деланно-трагично стонет и принимается собирать осколки раздавленного Чимином шарика. А Чимин мысленно благодарит небеса за то, что Намджуну спермотоксикоз ударил раньше, чем они добрались до пакетов с карнавальными костюмами. Мало ли что этому извращенцу в голову взбредет.