stolen moments

Hans Zimmer – 503 (OST "Ангелы и демоны")

Мама часто говорила Чимину, что их хранит ангел. Чимин кивал и послушно складывал ручонки в молитве-просьбе, чтобы ангел не оставлял их. Он верил – но не маминым словам. Чимин сам его видел. Высокого, плечистого, невозможно красивого, с широкими белыми крыльями за спиной. Не такими, как на картинках в книжках, – гораздо чудеснее. Ему было девять лет. Чимин верил, что ангел хранит его. Чимин был счастлив. – Когда горе случается, значит, у ангела ободрали крылья, – говорила мама, утирая слезы. Чимин снова кивал. Он знал – блестящие крупные капли на розе, что росла у дома, – это не роса. Это слезы того красивого ангела. Семья провожала отца на войну. Чимину было четырнадцать лет. Он заворожено смотрел на тяжелый отцовский меч, который мужчина весьма неумело держал в руке. Так уже вышло, что в их деревне никогда не раздавался боевой клич. – Защищай его, – самыми губами прошептал Чимин красивому ангелу, что стоял за отцовской спиной. Ангел улыбнулся и чуть дернул ободранным правым крылом. Дни тянутся тревогой и страхом. Каждый вечер Чимин убегал с остальными детьми подслушать разговоры стариков да женщин, что собирались после тяжелого дня. Так он узнал, что где-то земля наливается кровью. Где-то пыль вздымается от топота конских копыт. Где-то гремит железо и мечи высекают искры. Чимин очень надеялся, что ангел все еще с папой. И совсем немного боялся. Ведь ангел ушел, оставив только красивые слезы на розовых лепестках. А семью Чимин и защитит и сам. Если сможет. Ему ведь почти пятнадцать. Вот только на сигнальном столбе огонь не зажигается. Липкий сумрак дрожит тишиной. А потом все ломается. Ночь разрывается огненными стрелами. На вспаханные поля проклятым дождем струится теплая кровь. – Беги. Предупреди соседей. Лошади знают дорогу. Бери одну и беги, – шепчет мама, обнимая и целуя дрожащего мальчика. Чимин говорит ей, что они смогут все убежать. Что он их вытащит, спасет, он же почти взрослый. Земля под ногами дрожит. Плач, крики, злобный гогот и чавканье. Позади вот-вот развалится их пылающий дом. Чимин отказывается верить, что ему некого спасать. Последние слова матери вгрызаются в память острием брошенного копья. – Будь храбрым, мой мальчик. Все вокруг – пылает. Ничего знакомого. Чимин бежит по огородам к конюшне, угибается от летящих стрел и зажмуривает глаза. Он пытается высмотреть белые крылья, но видит только подкошенные тела, окровавленную сбрую и всадников – жестоких, незнакомых, кровожадных. Картинка смывается. Чимина лихорадит. Он забегает в конюшню с черного входа – главный уже горит – и лошадь сама бежит к нему, ластится и тычется в руки. Чимин любит лошадей. Лошади любят Чимина. Он даже пару раз ездил в соседнюю деревню за тканями, но на сей раз он сам должен принести весть. Чимин взбирается на коня и толкает пятками бока. Он обязательно выберется. Ему ведь почти пятнадцать, и он – настоящий мужчина. Стрела черкает его по макушке и падает лошади под ноги. Чимин сцепляет зубы. Вжимается лицом в мягкую лошадиную гриву. Закрывает глаза. До промозглой мерзлоты между ребрами не хочется видеть. Знать. Понимать. Шок постепенно проходит. Между лопатками жжется. Болит на ноге – глубоко и остро. Чимин не смотрит. Лошадь пускается галопом. Вокруг – темнота. Позади – затихающие крики да кровавое зарево погибающей деревни. Впереди брезжит рассвет. Чимин скачет между двумя огненными пожарами – небесный и земной. Два кроваво-красных расплывающихся пятна. Начало и конец. Жизнь и то, что страшнее смерти. Чиминова рубашка прилипает к спине. Он не видит, но догадывается – на ней расползается отвратное красное пятно, уродливое, липкое. Голова гудит, глаза щиплет от дыма и сажи. Чимин боится, что ослепнет. Что не увидит ангела с красивыми белыми крыльями. Тело ломит и болит. Под веками расползается красное зарево пожара. Чимин цепляется ослабелыми руками за лошадиную шею. Лошадь сильная, она несет его, куда знает; в разлитом розовом свете от окровавленного солнца слышен звук ее копыт. Маленький мальчик, хоть ему почти и пятнадцать, с кровавым пятном вместо крыльев сам-одиношенек несется от страха к страху. Цветы в поле издеваются над ним своей красотой и живостью, и наказывают их по всей строгости – сминают лошадиными копытами. Впрочем, Чимин ничего не видит – только красные кольца перед глазами. Кажется, у него жар. Горизонт превращается в раскаленную тонкую проволку, что разрезает зрачки. Лошадь останавливается, переступает на месте и вопросительно вскидывает голову. Она много повидала на своем веку и даже выдрала пятнадцатилетнего парнишку из кровожадных лап смерти, но вот таких мужчин с черными крыльями она видит впервые. Мужчина похлопывает лошадь по взмыленным бокам и неодобрительно качает головой, касаясь тонкими бледными пальцами кроваво-красного на изодранной чиминовой рубашке. Мальчик тихонько вздыхает в полусне-полузабытье. Небо натягивается над ними пронзительно-синим куполом. Солнце – победно вздернутая звезда, беснуется и плавит реальность золотыми лучами. Картинка ползет рябью. Только Чимин не видит. И почти не чувствует. Ведь он ждал ангела с белыми крыльями, а вместо этого черные касаются его щек, когда мужчина снимает мальчишку с лошади. – Вам обоим надо отдохнуть, – голос низкий, хрипловатый. Неземной. Трава принимает Чимина в свои объятия как самая мягкая в мире перина. Мужчина гладит тонкими пальцами по линиям вен, ссадин и разрезов, давит на кровавые точки, и они исчезают, уходят вглубь и растворяются на нежной мальчишечьей коже. Зло, оно хорошо ладит с другим злом – так уж заведено. – Много тебе досталось, – сокрушенно вздыхает мужчина и качает головой. – Не надо было Сокджину оставлять вас. А он же мне обещал... Мальчишка вздрагивает и хмурится. Мужчина над ним расплывается в улыбке – какие же они все-таки чудесные в своей невинности. Не каждому дано различить поцелуй ангела и демона (из тех, кому доводилось его испытать). На груди Чимина расцветает огненная роза – расплывается алым пятном и впитывается в кожу, там, ближе к сердцу. Мужчина целует еще раз – еще много раз, выпивая боль, и в конце гладит паренька по щеке. – Будь храбрым, мой мальчик. Мужчина бережно подсаживает Чимина на лошадь и похлопывает ее по спине. – Ты знаешь, что делать. Та фыркает и почти сразу переходит на галоп, уносясь прочь от странного грустного мужчины с черными крыльями за спиной. До селения остается совсем недалеко. – Ты ведь наблюдал, правда? – говорит мужчина в пустоту. Пустота отзывается взмахом белых крыльев. – Я удивлен, – отвечает Сокджин с улыбкой. – Не думал, Намджун, что ты его спасешь. – Он такой прелестный, – Намджун вздыхает, и из его крыльев на примятую траву выпадает пара черных перьев. – Почему ты их покинул? Сокджин не отвечает. Он смотрит вдаль и дергает искалеченным крылом. – Нам с тобой никогда не понять друг друга, – говорит он через время. – Я всего лишь слуга, а ты сам себе хозяин. Намджун отмалчивается в ответ. – Ты отпустишь его? – спрашивает Сокджин парой минут спустя. – Я видел, у него великое будущее. – Посмотрим, – Намджун потирает подбородок; крылья за спиной распрямляются. – Пусть пока идет. – Зачем он тебе? Зачем тебе люди? – Сокджин пытливо вглядывается в черные глаза, пока вокруг них плавится вселенная. У них – у каждого – так мало времени. – Демоны тоже хотят быть добрыми, – улыбается Намджун, выжимая из руки забранную у Чимина проклятую поганую кровь. Лошадь приносит Чимина в деревню. Его лихорадит, но все же он успевает шепнуть потрескавшимися губами послание, что нес. Вокруг него суетятся. Поднимается паника. Чимин говорит, что ничего не помнит – так проще. Ведь как рассказать, что перед глазами – взмахи черных глянцевых крыльев. Мир разрывается.