stolen moments

Тэхен считает, что он держится молодцом. Улыбка – во все тридцать два, анекдоты – пошлятские и без повторений, алкоголь – умеренно и со всеми, по правилам. Тэхен и вправду держится молодцом. Настолько, что позволяет себе пару раз посмотреть на переплетенные сокджиновы и чиминовы руки. И еще раза три – Чимину в глаза. На Сокджина Тэхен не смотрит. Вообще. Никогда. Быть может, Тэхену удалось наконец уговорить себя, что это ненависть. Быть может, Тэхен научился даже Сокджина ненавидеть. Хотя лучше всего у Тэхена получается ненавидеть себя. Топиться в саморазрушении, издыхать в жалости к себе, когда, по сути, никто не виноват – а на душе все равно хреново. Это ведь смешно даже – Тэхен Чимина в компанию сам привел, сам со всеми познакомил, сам нашел и сам вытащил зашуганного щекастого пацана, и они ведь друзьями были даже. Чимин, кажется, считает, что они ими и остались. Тэхен щелкает жестянкой, глотает и морщится – от самого себя. Господи, какой же он ублюдок. Получается какая-то мелодрама ебаная. Он любит меня, ты любишь его, а я тебя люблю за каким-то чертом. Хотя Тэхен может и ошибаться. Чимин в сокджиновых обьятиях выглядит совершенно счастливым. Совсем не таким, как тогда, вечности тому назад, когда услышал от Тэхена неловкое "прости, но я типа другого люблю". Если бы Тэхен только знал... Хотя что это меняет? Чимин берет со стола чью-то жестянку с пивом. Делает глоток. Сокджин забирает банку, шлепает Чимина по руке. Чимин дуется, тянется снова. Сокджин снова шлепает, только уже по бедру. Чимин накрывает его ладонь своей. У Сокджина красивые изящные ладони, у Чимина – маленькие, несуразные, но все же. Они идеально смотрятся вместе – вообще, во всем. Тэхену невыносимо завидно. Тэхену хочется утопиться в пиве и повеситься на шлейфе из тоски одновременно. Но вместо этого он купается в ненависти. Да, ненавидеть Сокджина гораздо проще, чем любить. – Вы такие милые, – говорит Хосок, когда Сокджин кормит Чимина картошкой фри. Чонгук с Юнги на фоне издают блевотные звуки, остальные смеются. Тэхен тоже смеется. Он держится молодцом. Они ведь правда милые. Не отлипают друг от друга. Это же нормально – секс языками и почти завалить Чимина на мягоньком диванчике пиццерии. Тэхен извиняется и сбегает под предлогом покурить. Ненавидеть невыносимо. Будто ненависть эта собирается в животе едким комком и крутится, давит, ворочается, просится наружу. Тэхен достает сигарету, долго рассматривает и сминает фильтр, рвет ее на кусочки, так что пол вокруг его ног усеивается табачными крошками. – Жаль, что ты не сокджинова шея, – произносит Тэхен, растирая остатки курева между пальцами. – Жаль, – соглашаются из-за спины. Тэхен вздрагивает, потому что Хосок умеет подбираться незаметно. С Хосоком неуютно. Оно всегда так – Тэхен с ним сжимается и искренне мечтает покрыться панцирем, как черепашка, чтобы хлоп! – и спрятаться. Беда в том, что Хосок его и там достанет, наверное. Хосок Тэхена насквозь видит – и Тэхену от этого жутко и неловко, потому что сам Хосок нечитаемый. Как камень. Иногда Тэхену кажется, что Хосок его самого ненавидит. Просто так – для баланса. Хосок устраивает руку у Тэхена на плече, притягивает к себе мягко, но настойчиво, и замирает. кусает губы, словно слова перекатываюся за зубами, а выпустить их никак нельзя. Тэхену нестерпимо хочется курить. – За что ты так? – спрашивает Хосок. Тэхен округляет глаза. – С кем? Хосок вздыхает; пальцы на тэхеновом плече сжимаются до боли. За спиной слышатся знакомые шаги. Голоса. Тэхен различает свое имя – а вот голос этот совсем не хотел бы узнавать. Это унизительно, что внутри все так переворачивается от того, что Джин позвал его. Просто позвал. А у Тэхена взорвалось сердце. Он переступает с ноги на ногу и ждет, что Хосок его отпустит. – Ты совсем слепой? – спрашивает Хосок, когда Тэхен пытается вырваться. Тэхен вжимает голову в плечи. – Не важно. Пусти, – выдирается. Хосок не пускает. К джиновому голосу добавляется чиминов – веселый, довольный. Шаги. – Пусти, – Тэхен выдирается уже всерьез, но у Хосока неожиданно стальная хватка. Он перехватывает тэхенову руку, ловит вторую и тянет на себя так, что Тэхен почти падает. Тэхену хочется ругнуться или стукнуть Хосока чем-то тяжелым, но больше – смотаться отсюда. Чиминов голос совсем близко. А Хосок его целует. Целует жадно, нагло и напористо, так что Тэхен даже опомниться в первые секунды не успевает и только податливо раскрывает рот, впуская чужой настойчивый язык. Секунды отдаются ударами сердца. Где-то на пятом Тэхен гладит хосоков язык своим. На одиннадцатом – хватается за хосоковы плечи. Счет сбивается. За тэхеновой спиной открывают дверь. Тэхен слышит сдавленное "ох" и чиминов смешок. Дверь захлопывается так, что осыпается штукатурка. Хосок отстраняется, вытирает слюну рукавом и лезет в карман за сигаретами как ни в чем не бывало. А Тэхена пошатывает – от выпитого, несомненно. – Зачем, хен? – спрашивает он; в ушах – отзвук захлопнутой двери. В ответ – сигаретная струйка. – Я тебе нравлюсь, хен? – спрашивает Тэхен раньше, чем складывает для себя догадку в паззлик – и нечитаемые хосоковы взгляды, и его умение быть там, где нужно, и это вязкое и темное, что натягивается между ними. Хосок падает на ступеньку, затягивается, выдыхает дым вниз, опустив голову. Смотреть на его сгорбленные плечи становится от чего-то больно. – Хен, – Тэхен несмело гладит Хосока по плечу, но его руку сбрасывают. Хосок оборачивается и – наверное, Тэхен был прав, и Хосок его действительно ненавидит. Внутренности осыпаются чешуйками. А у Хосока голос режет сталью. – Да кому ты нахрен нужен.