Так мир сказал за нас

Время стало текучим, его внутренние часы перестали отмерять ход событий равномерно, и он провалился в безвременье стаза. В момент прояснения, в пикосекунды до нового наступления темноты он понял, что находится дома — в Арке. Иногда чужие руки вжимали его в пеноматериал регенерационной койки, иногда, в те моменты, когда силы рук не хватало для того, чтобы удержать его, он ощущал на себе медицинские захваты. Во время коротких прояснений он слышал шепот: «Как долго он так пробудет?», «Может, стоит попробовать другие процедуры?» и даже «Он снова говорит это слово». Он пытался заговорить, но захваты сковывали его электронику, глушили его, а все что он хотел узнать: как Старскрим. Он распознал, как Рэтчет говорит по-английски: «Мы должны были позволить умереть ему там»; и ответ Проула: «Поздно». Проула, которому удалось тогда сбежать. Проула, который пекся не только о себе, но и о других. Рэтчет прислушается к нему. А потом в один из дней туман рассеялся, и он увидел растрескавшийся потолок медицинского отсека так ясно, будто тот был новехоньким и целым. Диагностировав то, что он проснулся, медицинские захваты разошлись, и Прайм сел. Его броня блестела — явное свидетельство оказанного ему в период восстановления внимания и заботы. Его товарищи полировали броню, проявляя должное уважение. В отсек поспешно вошли Рэтчет и Уилджек, наверняка, предупрежденные внутренним сигналом. Рэтчет, должно быть, отвлекся от очередной медицинской процедуры, влажный смазочный насос болтался в его расслабленной руке как кибернетическая медуза. Выступы на шлеме Уилджека светились робким оттенком голубого. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Уилджек, которому так и не удалось полностью скрыть нерешительность в своем голосе. — Живым. Прайм проверил внутренние функции и отчеты. Он был жив, но не более того. Долгие провалы в его сознании отмечали периоды, когда вся энергия тела была направлена на то, чтобы поддерживать жизнь в Матрице. Прайм гадал: насколько близок к смерти он был, торговались ли между собой Старейшины, был ли выбран новый кандидат в Праймы. Рэтчет молчал, просматривая медицинские отчеты, оптика пуста. Удовлетворившись результатом, он вернулся в реальность и проговорил: — Ты поймал железистый прион. Металлический вироид. Он высасывал из твоей искры энергию быстрее, чем мы успевали её восстанавливать. К счастью, кислородная терапия вытравила это из тебя. — Да, к счастью, — Прайм замолчал. Он заметил, как ведут себя оба меха: натянуто, так, будто ждут, что он скажет что-то, нечто из того, что он выкрикивал и стонал во время своей болезни. И он собирался это сказать. Его искра плавила нагрудную броню от необходимости узнать, что случилось с… — Как остальные? Айронхайд? Проул? Облегчение было почти осязаемо. Они явно ожидали других слов. — В порядке. Нам повезло, что Проул смог сбежать. Еще не построили ту клетку, которая сможет удержать его. Взволнованный нерешительностью Прайма, Уилджек проговорил: — Хочешь проверить готовность бойцов? Они волнуются за тебя. — Разумеется, — кивнул Прайм, хотя изнутри разрывался от беспокойства. Но он, прежде всего, был лидером. Сначала он подумает о собственных мехах, а уже после о себе самом — так было и так будет всегда. — И, раз уж ты собрался пообщаться с бойцами, поговори с Миражем, — посоветовал Рэтчет. — Он порядочно подмочил себе репутацию, позволив будущему соузнику сбежать с собственной Церемонии. — Я со всеми переговорю. Рэтчет и Уилджек обменялись быстрыми взглядами. Уилджек помог Прайму подняться, с беспокойным свистом напоминая о разбалансировке систем и ссохшихся смазочных отводах. Проверяя восстановленные силы, Прайм провел рекогносцировку базы, Рэтчет как взволнованный родитель по пятам следовал за ним. Встречая знакомых ботов, Прайм тепло приветствовал каждого из них, подолгу разговаривал, разделяя благодушные пожелания и старые байки. Они рады были вновь увидеть своего лидера, но Прайм чувствовал скрытую частоту в их коммуникациях, неясную постоянно вмешивающуюся помеху. Нечто непроизносимое, некое мрачное предчувствие, нависло над каждым из солдат. Большинство автоботов, способных стоять в строю, было вне Арка. Они принимали участие в уже ставших традиционными учениях армий двух противоборствующих человеческих государств. Прайм связался с ними по собственным внутренним частотам, и пришедший по радиочастоте ответ принес восторг и радость по поводу его выздоровления, обещание устроить пышный праздник по возвращении домой. — К слову, — съязвил Рэтчет. — С одного из таких праздников ты и сбежал. Притворство Прайма не могло продолжаться долго, и он оттащил медика в одну из пустых кают. — Скажи мне, где он. Лицо Рэтчета нахмурилось. — Прайм, ох, Прайм, зачем ты спрашиваешь меня? — Скажи! Спокойные пластины лица Рэтчета напряглись. Он не собирался деликатно подбирать слова. — Следовало позволить ему умереть еще там. Он поврежден, Прайм, поврежден и буен. Не позволяет чинить себя. Он бродил по Арку как призрак, и нам пришлось его запереть… — Запереть?! — Мехи его пугались. Во имя Вектора Сигмы, этот сумасшедший слепой мех напугал даже меня. Он пытался совершить самоубийство. Пытался спрыгнуть с Уэстсайдского плато, это при том, что у него нет крыльев. Шлак, Пауэрглайд спас его, хотя сам чуть не погиб в процессе. С тех пор он никого к себе не подпускал. Я предупреждаю тебя как друг, как брат по оружию: не приближайся к нему. Ты набаловался с десептиконской экзотикой, и это едва не убило тебя. — Он плох? — Как десептикон? — Как… Ты знаешь, о чем я. Рэтчет сжал рукой его плечо. — Прайм, оставь его. Прайм стряхнул руку медика. — Не оставлю, Рэтчет. Я хочу его увидеть. — А как же Мираж? Как же мы? Прайм уставился на Рэтчета тяжелым взглядом. Он чувствовал киберфлюиды собственной тяжелой, как химический осадок, злобы. Рэтчет тоже почувствовал это и поднял в примирительном жесте руки. — Я отведу тебя к нему, но от него ничего не осталось. Того, на ком помешалась твоя масса, больше нет. Прайм едва ли не вытолкнул Рэтчета из каюты. Но никогда не склонный к спешке медик останавливался на каждом углу, начиная спор: «долг», «уважение», «еще не поздно передумать» и даже «Мираж дал четкие указания не пускать тебя к нему». — Но он еще не Прайм, — прорычал Прайм. — Зато ты Прайм, — парировал медик, останавливаясь у неприметной двери. — Не говори потом, что я тебя не предупреждал. За дверью была почти полная темнота пустого пространства. Прайм почувствовал вонь металлической стружки, подсыхающей протоплоти, старой смазки. Света было так мало, что он не сразу заметил жалкую фигуру, скрючившуюся в углу. Не сразу узнал. Шурупы тускло блестели на изодранной бескрылой спине, отчасти скрытой старыми пропитанными смазкой и уже начавшими ржаветь бинтами. Старскрим обернулся на звук его шагов: пыльный свет скользнул по темным щекам, влился в пустые глазницы. — Персептор? .. — Стар… — начал Прайм и запнулся. Никогда прежде он не чувствовал подобной неуверенности. Его механика работала вразнобой, протомасса дрожала. Он хотел пересечь комнату, прижать к себе Старскрима, прошептать все те слова, которые он должен был сказать и не сказал. Он хотел снова почувствовать искателя. Хотел… Не говоря ни слова, Старскрим отвернулся, так, будто комната была пуста, будто никто не звал его по имени. Когда искатель заговорил вновь, его голос был не более чем надломленным хрипом, неуверенными английскими словами. — Рэтчет, ты обещал мне, что сможет прийти Персептор. Ты обещал. — Я Прайма привел, — будто пытаясь оправдаться, проговорил медик. Искатель сгорбился, сквозь бинты просочилась серебристая протомасса. — Ты обещал мне, что он может прийти, — монотонно прокаркал Старскрим. Прайм хотел заговорить. Но каждый раз, активируя голосовые процессоры, он вспоминал слова Мегатрона, вспоминал карниз часового. Что он может сказать, чтобы загладить свою вину? Раны слишком глубоки. И никакие слова не смогут починить то, что непоправимо сломано. Тишина становилась невыносимой. — Я думаю, нам лучше уйти, — мягко проговорил Рэтчет. — Ему нехорошо. Прайм кивнул, собираясь уходить. Искра, разрываемая на части сожалением, болела не меньше настоящей раны. — Прайм, — позвал Старскрим, на этот раз слегка обернувшись. Его лицо оказалось под лучом света, и Прайм ужаснулся тому, как оно осквернено. Оптика, когда-то такая выразительная, превратилась теперь в покрытые копотью осколки стекла, нижняя губа треснула. Воздухозаборник на правом плече согнут в уродливый узел, одна из лодыжек вывернута под неестественным углом, каблуки дожигателей оторваны. Старскрим выглядел ужасно. Хуже того, он прекрасно об этом знал. Это знание было тяжелым ударом по самолюбию тщеславного искателя, который считал собственную красоту чем-то, что выделяло его среди других. — Стар? — У меня есть просьба, пожалуйста. Неосторожное движение искателя заставило повязки сочиться смазкой. — Пусть Персептор придет проведать меня. Если я не пленник, и если вы не даете мне умереть, позвольте хотя бы увидеться с другом. Искра Прайма невыносимо ныла. В этот момент он окончательно потерял Старскрима. Прайм обернулся к Рэтчету. — Почему ему не разрешают увидеться с Персептором? — Эм, мне кажется, что это решение секции безопасности. У Персептора нет доступа в эту часть базы. Все еще выясняется его участие… — Рэтчет помотал головой и с шипением закончил. — В попытке переворота. «Не было ни планов переворота, ни тайных заговоров. Ничего не было», — хотелось проговорить Прайму. Он остро ощущал, что Старскрим прислушивается к ним, сжавшись в углу. Что он может рассказать Рэтчету? Секрет Старскрима? Опозорить искателя еще больше? — Тогда мы пойдем к нему? Старскрим, идти сможешь? Пустые глазницы уставились на Прайма. Сомнение и надежда отразились на разрушенном лице, и Прайм готов был умереть, но все чего он желал, сводилось к тому, чтобы Старскрим был счастлив. И если он сможет этого достигнуть, тогда, возможно, все остальное станет неважным. Прайм подошел к искателю, но тот отшатнулся. В каждом его движение сквозило одно: не прикасайся ко мне. Скривившись, Старскрим поднялся на ноги. Разлагающаяся протоплоть покрывала его бока и живот коркой коросты. Разбитая оптика сокращалась от невидимой боли. Даже сломанный и израненный Старскрим вел себя с отчаянным достоинством. Он не позволит Прайму помогать себе, и в некотором роде это было облегчением — Прайм не был уверен, что, прикоснувшись к искателю, сможет сдержаться, и не сделает какую-либо глупость, не обнимет Старскрима, отказываясь отпускать. Изнывая от беспокойства, он вышел из комнаты вслед за искателем. Рэтчет едва не отключался от раздражения, бросив на Прайма взгляд, ясно говорящий «Ты тоже чокнулся!», прежде, чем сердито затопать по коридору. Приволакивая сломанную лодыжку, Старскрим ковылял за медиком, отчаянно пытаясь не отставать, и Прайм с трудом удержался от того, чтобы попросить Рэтчета сбавить скорость. Зачем именно сейчас нужно так спешить? Новость об их визите разнеслась по Арку быстрее, чем киберфлюиды в закрытом пространстве. Прайм чувствовал оптику и датчики, обращенные к ним, наблюдающие. Знакомые со Старскримом мехи шептались об неосторожных связях, и шепот в большинстве своем был осуждающим. Что он делает рядом с ним? Он с ума сошел? Чирикая эхолокаторами, Старскрим прощупывал пол перед собой, ступени и переходные шлюзы. Вслепую искатель ощупал конечную цель их пути — трап к люку, ведущему на поверхность Арка. — Трап? — спросил Прайм. — Мы разрешили ему выходить на поверхность, — сердито буркнул Рэтчет. — В конце концов, он хороший ученый, а Уилджеку необходимы данные с радиотелескопа. Бормоча о том, как его все достало, Рэтчет взобрался по перекладинам трапа и помог Страскриму пробраться сквозь люк, который когда-то был слишком узким для его широких крыльев. Прайм протиснулся с еще большим трудом — ему даже пришлось снять несколько пластин экзоскелета. С поверхности Арка открывался вид на все четыре стороны. На востоке розовые лучи восходящего солнца ломтиками нарезали ночное небо, слабо освещая путаницу экспериментального оборудования, перенесенного сюда ботами-учеными. Установленный по случаю телескоп теснил нуль-пространственный передатчик старинного кибертронского образца, явно украденный с десептиконского корабля — фиолетовое клеймо так и не удалось соскоблить до конца. Рядом с квантовым компьютером залитый его инфракрасным светом сидел на корточках Персептор. — Уилджек, необходимо обеспечить полный вакуум, пыль мешает… Персептор обернулся к ним и его оптика расширилась. — О, Праймус, бог мой, Старскрим. — Персептор? — Старскрим бешено застрекотал эхолокатором. — Я тебя не вижу. Ученый шагнул вперед и, кинув подозрительный взгляд на Прайма, с резким акцентом проговорил что-то на десептиконе. Прайм знал всего несколько слов на языке их врагов, но сумел различить «демпфирование радара» и «нефункциональный сонар», пускай и только от того, что эти слова были военными терминами. Остальное вполне могло оказаться бессмыслицей. Ответ Старскрима прерывался чириканьем радара. Персептор пересек разделяющее их пространство и обнял искалеченного меха, выговаривая странные звуки, которые не принадлежали к языку вражды десептиконов. Прайм понял, что они относятся к той же языковой группе, что и любовные песни десептиконов, одну из которых поставил ему когда-то Спайк. Рэтчет ушел, но Прайм продолжал стоять, наблюдая, как почти соприкасаются лбы искателя и ученого. Он удивлялся, как его может переполнять ревность и жалость к себе, ведь рационально он знал, что сам стал причиной происходящего, аккуратно подготовив каждый шаг. Персептор обернулся к Прайму и, кивнув, прошептал на автоботе: — Спасибо, что привел его, но сейчас, думаю, нам лучше остаться одним. — Да, — согласился Прайм, пусть как Лидер он мог отказать Персептору, мог сказать, что останется, что у него есть на это право. Потому что формально Старскрим все еще был пленником, и Прайм мог поступать с ним, так как заблагорассудиться. Недаром множество старинных легенд автоботов рассказывало о древней поре Кибертрона, когда воины-принцессы превращали поверженных врагов в собственных рабов и любовников. Ужасная заманчивая мысль, заставляющая восстать его программы. На краткий миг сама возможность не принуждать Старскрима и пренебречь законным правом казалась Прайму едва ли не отрицанием своего Лидерства. Но искатель отвернулся от него, и мысль пропала так же быстро, как и возникла, а Прайм оставил двух мехов в объятьях друг друга шептаться на их тайном языке. Утро цвета красной пыли казалось предвестником упадка и конца, и Прайм в одиночестве вернулся на свою холодную койку.

***