Так мир сказал за нас

Но когда дверь в его каюту открылась, один он не был. — Как ты сюда попал? — проговорил Прайм, скривившись от собственной бестактности. Оптика Миража расширилась. — Значит, слухи правдивы. Ты был с ним. Прежде, чем ответить, Прайм закрыл дверь. Вокруг было слишком много слуховых датчиков, слишком много тех, кто загонял его в угол, направлял его руку. — Ты пришел к нему прежде, чем ко мне. — Я тоже рад тебя видеть, Мираж. — Ты знаешь, что я входил в состав группы по твоему спасению? Ты знаешь, что я единственный, кто не осуждал тебя за то, что ты сбежал с собственной Церемонии на адронный коллайдер, ведь я знаю, что ты Прайм, и это твоя обязанность? Прайм помассировал ладонями лоб. Хрупкий и неуверенный, он не был готов отразить напор этого настойчивого бота. — Нет, я этого не знал, — он мечтал о том, чтобы внезапно, прямо сейчас напали десептиконы, избавив его от пустой болтовни Миража. — В последнее время я не был в курсе событий.  — Твоя искра сходила с ума по пленнику, вот то, что с тобой было. Лицо Миража вытянулось, он выглядел едва ли не грустным. Не так ли он выглядел, когда сообщил Хаунду о том, что бросает его ради заключения Уз искр с Праймом, не так ли смотрел на меха, который поддерживал его, помогал ему с самого начала? Странной парой были они, Мираж и Прайм, каждый по-своему сломанный. Прайм не хотел осуждать альфу, они оба были неправы. Прайм открыл отсек в стене и достал свой личный неприкосновенный запас энергона, настолько чистого, что его с трудом можно было употреблять в пищу. Энергон такого высокого качества редко встречался даже на Кибертроне. Не сказав ни слова, он вложил куб в ладонь Миража, не перебивая того, давая высказать все, что он думает, ведь худшее все еще было впереди. — Мне все равно, если оставишь его в качестве игрушки, раба для удовольствий. Ты Прайм, и тебе дозволены подобные грехи. Но я твой соузник, я должен быть ценим выше этого. — Сядь, Мираж, — не выдержал Прайм. — И ешь свой энергон. Мираж опустился на койку Прайма и, одним глотком осушив куб, с болью и обидой взглянул на собеседника. — Я помню, как ты присоединился к нам. Тогда ты был альфой и пустышкой. — В те времена я был уважаемым гражданином, — прошептал Мираж. — До войны. Тогда мои брать-альфы хотели принять сторону десептиконов. Сторону победителей. — И ты перенес многое ради того, чтобы стать одним из нас, как от знатных альф, так и от многих автоботов. Я помню это. Мираж фыркнул, но энергон уже возымел свой эффект, и возмущение альфы сошло на нет. Он отвернулся. — Я знаю, — продолжил Прайм. — Что заключить Узы с Праймом большая честь. Ты не просто восстановишь свое положение среди альф, но и возвысишься над большинством из них. Все те, кто порицал тебя, называя предателем, вынуждены будут взять свои слова обратно. — Но я уже заключил Узы искр с Праймом, — тихо возразил Мираж, поняв, куда клонит собеседник. — Ксаарон согласился. Мы можем закончить это сегодня. Прямо сейчас. Мираж скользнул ладонями по своей нагрудной броне. Дрожащими пальцами он распахнул экзоскелет, открывая тёмно-голубое сияние, свою самую сокровенную суть. Прайм шагнул к нему и мягко закрыл пластины. — Мираж, послушай меня. Ты мечтаешь заключить Узы с Праймом. Не со мной. — Прайм… — Зови меня Оптимус. Если ты сольешься искрами, то не с Праймом, а со мной. Ты это понимаешь? Ты останешься в одиночестве на Кибертроне, и тебя станут чествовать как Консорта Прайма, но ты будешь обычным мехом. Пойми, когда мы соединимся, божественность и тайна уйдут. Прайм старался быть деликатным. Мираж покачал головой. — Ты говоришь о делении массой? — только шепотом он мог произнести эти слова. Прайм видел, что Мираж расценивает подобную возможность как необходимую жертву ради Заключения Уз, бессмысленно-отвратительный акт, нечто вроде потери конечности, на который, тем не менее, стоит пойти ради конечной цели. — Я говорю не… — Прайм запнулся. А о чем? О том, как тебя будут касаться руки того, кто не хочет этого? О том, чтобы желанным было твое тело, а не вместилище древнего паразита? — Не так все должно было произойти, — проговорил Мираж. — Это должно было быть торжественно и достойно. Но ты запятнал себя Старскримом. И запятнал Матрицу. Прайм простил Миражу резкие слова. Тяжело падать с небес на землю. Он обхватил ладонями лицо Миража. — Ты для меня дорогой друг и ценный боец. Но большему между нами не быть. Мираж отшатнулся от него. — Не понимаю. — Еще поймешь. Мы оба были неправы, делая свой выбор под давлением других, — он глотнул энергона, вкус которого оставил горечь во рту, кислоту в перерабатывающих системах. — Возвращайся к Хаунду. Еще есть время. Он простит. — Ты мог бы гордиться мной, — слова Миража были едва различимы в заполнившей его голос статике. — Но все, на что способен Старскрим, это ненавидеть тебя. Мираж ушел прежде, чем Прайм успел ответить. Глядя альфе вслед, Прайм допил энергон и погрузился в тягостную, не сулящую отдыха перезарядку.

***

Жизнь вернулась в норму, по крайней мере, в то, что было принято считать нормой, и Прайм без остатка посвятил себя заботам лидера. Тут и там вспыхивали вооруженные стычки, для многих из которых причиной послужило набирающее обороты сотрудничество автоботов и людей. Автоботы отказывались вмешиваться в дела обитателей Земли — один человек для них ничем не отличался от другого. Многообразие, созданное генетикой людей, воспринималось ими настолько сложным, что не поддавалось систематизации. Несколько ботов, пытавшихся проследить людскую наследственность и иерархию, вконец запутались и оставили это бесполезное занятие. «Мне кажется, даже люди не могут точно определить, к кому они принадлежат, — сказал как-то Бамблби. — Лучше нам не принимать чью-либо сторону, ведь они все одни и те же, просто сами об этом не знают». Столкнувшись с более развитой расой, которая не желала делиться своими секретами, правительства и официальные организации этой маленькой органической планеты начали потихоньку сливать информацию своим ученым и спецслужбам с целью уведомления населения о живущих рядом с ними пришельцах. К тому же оставался открытым вопрос энергона, постепенно истощавшиеся выработки, требовали освоить с человеческой помощью его синтез. Человеческие ученые с радостью готовы были поделиться сведениями о ресурсах, ведь даже самые примитивные выкладки по темной материи приводили их в восторг. Под грузом навалившейся работы, Прайму порой удавалось забыть о Старскриме. Он обходил стороной телескоп на носу Арка. Избегал он и тех мест, где можно было встретить Персептора, ведь, как вскользь упоминалось в отчетах, ученый всегда появлялся в компании искателя. Старскрим поселился вместе с Персептором, среди научного оборудования, измерителей, датчиков и прочих сложных приборов. Прайм принял то, что теперь Старскрим проводит ночи, уставившись в звездное небо, найдя покой и понимание в объятьях ученого. Должно быть, он счастлив впервые с тех пор, как очнулся связанный и униженный в ангаре, выплевывая угрозы и проклятия. Но тело Прайма бунтовало против подобного смирения. Его корпус, страшная машина, созданная для войны и террора, требовал то, для чего не был предназначенным. Ни энергон, ни работа, ни перезарядки не могли заполнить образовавшуюся в жизни Прайма пустоту. Порой ему казалось, что стало даже хуже, чем после побега Старскрима — у Прайма больше не было причины вести себя как порядочный, высокоморальный автобот. Бывали моменты, когда ему требовалась вся сила воли, чтобы не пойти к Персептору с требованием вернуть Старскрима. В его сознании мораль боролась с темным органическим желанием. Все хорошее, во что верил Прайм, подсказывало одно: ты не должен падать так низко, ты уважаемый Лидер, а не мелкий племенной вождек с окраины Кибертрона, у тебя нет, и не будет рабов. Но его протоорганическая часть, голодная и темная продолжала нашептывать: он принадлежит тебе и знает это, он десептикон, он покорится своей судьбе. Но он сказал «нет». Он не сможет противиться тебе. Ты все равно сможешь его взять. Нет, едва ли не стонал Прайм, никогда. Он и так ранен слишком глубоко. Тем легче будет его покорить своей воли. Его органическая часть мучила Прайма воспоминаниями о перезагрузке столь опустошительной, что он мог только цепляться за экзоскелет Старскрима и всхлипывать как искроребенок. Прайм сгорал от стыда, зная, что в такие моменты ему будет наплевать на то, больно ли Старскриму, на то, что искатель не хочет его и любое удовольствие окажется вырванным силой — на все это он готов был пойти ради того, чтобы утолить разъедающий изнутри голод. Ночами Прайм оставался один на один с воспоминаниями, скользя руками по собственной броне, представляя, как ладони искателя ласкают его, едва ли не крича от тщетности своих жалких попыток. Он представлял, как в этот самый момент Персептор гладит израненное тело Старскрима, нежно и терпеливо доводя его до перезагрузки. Персептор ученый, но он искушен в тонкостях игры с искрой и корпусом. Он сумеет прогнать прочь страх Старскрима, он станет говорить с ним на родном языке, научит любить другого, того, кто не станет обманывать и лгать. Прайм сжимал койку. Его протоплоть обращалась в пыль, и яркое серебро былой радости разъедала ржавчина. Однажды он даже всерьез раздумывал о том, чтобы взять на койку другого меха, но отказался от этой идеи, зная, что даже если один из ботов уступит святотатственному требованию разделить массу, он сам не почувствует ничего кроме вины и горечи утраты. Изнывая от желания, Прайм терся о гелевое покрытие койки, гладил паховую броню. Он знал, что не сможет довести себя до перезагрузки сам, но не мог удержаться, представляя, как он снова и снова берет Старскрима: иногда — цельного с широким размахом крыльев, иногда — бескрылого и израненного, но он все равно входит в искателя, проклиная себя и всхлипывая «прости, прости». Иногда ему вообще не удавалось заснуть. Дни сменяли друг друга, отмечая светом и тьмой течение земного времени. Остро, как никогда прежде, сознавая, насколько далек он от дома, Прайм в одиночестве собственного отсека чувствовал корпусом эхо омывающих земное ядро магнитных полей. Менялись сезоны. Земля совершала свой бег вокруг солнца, нагревались и остывали океаны. На смену весне, отмеченной для Прайма Старскримом, пришло мертвое лето, когда выгоревшая почва трескалась под солнцем, озера высыхали, а все живое вбивалось в пыль. Ему не хватало того, как искатель смотрел на него, их горячих споров о культуре автоботов и десептиконов, как не хватало и обманчивой уверенности в том, что рядом равный, ведь Старскрим знал, каково вести мехов за собой, каково не принадлежать самому себе. Ему просто не хватало Старскрима. Люди приносили свои собственные проблемы и застарелые ссоры, мифы и легенды о сотворении мира. Прайм был терпелив с ними как ни один из ботов. Тяжело быть разумным, и в тоже время столь остро чувствовать окружающий мир и себя самого. У людей не было спасительно-холодной механической составляющей, они безраздельно принадлежали своим эмоциям, телам и плоти. Теперь Прайм их понимал. С ним больше не говорили о Заключении Уз искр. Поэтому прервавший его перезарядку взволнованный стук в дверь оказался для Прайма неожиданностью, отозвавшейся тревогой в его системах. Простонав, Прайм распахнул дверь, за которой его ждало перекошенное горечью лицо Персептора. Это могло означать лишь одно. Прайм вцепился в дверной косяк, ожидая худшего. — Он поврежден. Сильно. Кошмар Не-Искры. Я думаю, тебе стоит знать. Хотя бы на случай, если он не выживет. Вдалеке, где-то на другом уровне, с лязгом распахнулась дверь. Персептор вздрогнул и украдкой огляделся. — Я должен уйти. Мне запрещено быть здесь. Персептор зашагал прочь, и Прайм, забыв о перезарядке, поспешил за ним. — Подожди! Что случилось? — Он пытался… ох, Праймус… он пытался… Не в силах говорить, Персептор покачал головой. — Где он? Но Прайм знал и так: у Рэтчета. Сжав локоть Персептора, он поволок ученого к медицинскому отсеку, не обращая внимания на слабые протесты. Отсек для введения в стаз был залит светом. Склонившийся над стаз-капсулой Рэтчет шепотом спорил сам с собой. Старскрим, погруженный в обогащенную энергоном воду, казался меньше из-за прихотливого преломления лучей света, хотя, возможно, он, как и любая сломанная вещь, и вправду уменьшился. Прайм так давно не видел его, и увечья искателя снова стали для него шоком. Рэтчет хмуро взглянул на Персептора и Прайма: — Именно те два меха, которые мне здесь абсолютно не нужны. Раскачиваясь из стороны в сторону, Персептор не переставал твердить: «Я должен был предвидеть это, я должен был…». — Ты должен был следить за ним, — проскрежетал Прайм. — Я для этого оставил тебя с ним. Во взгляде поднятой на Прайма оптики было нечто большее, чем просто ужас. — Но я не могу починить его. Он снова начал говорить бессмыслицу, а потом неожиданно прыгнул. — Прямо с носа Арка, — добавил Рэтчет. — Ему повезло, что он врезался в землю посреди трансформации. — В смысле? Медик кивнул на Персептора, и тот терпеливо, как искроребенку, принялся объяснять: — Большинство его массы было в подпространстве. На этом этапе трансформации сила и инерция не могли причинить значительный вред. — Ты же говорил, что он сильно поврежден. — Речь шла не о его теле, Прайм. Наступила неловкая, напитанная упреком тишина. Прайм склонился над стаз-капсулой и опустил руку в густую жидкость, чувствуя покалывание биллионов активных нейтронов. Старскрим выглядел умиротворенным, будто ничего не случилось. Он погладил лицо Старскрима, провел пальцем по скуле, под разбитой оптикой, коснулся груди. Кабина пилота заживала: на месте золотого стекла была перламутровая мембрана, хрупкая как раковина. Он знал, что Персептор внимательно следит за ним, и убрал руку. — Это не попытка самоубийства, — прошептал Прайм. — Он пытался взлететь. — Как он мог взлететь, если у него крыльев нет? — буркнул Рэтчет. — Он мог сосканировать что-то с массой равной той, которая у него сейчас, и попытаться трансформироваться в это во время свободного падения. — Праймус! — Персептор хлопнул себя по лбу. — Два дня назад один из человеческих ученых прилетал на одномоторной Цессне. Крохотный самолет. — Не имеет значения, — проговорил Рэтчет. — Для того чтобы воссоздать крыло, необходимы обширные планарные плоскости экзоскелета. У Старскрима нет ничего подобного. — Его можно вылечить? — спросил Прайм. — Разумеется, еще час в стаз… — Нет, я имею ввиду: полностью вылечить. Вырастить заново экзоскелет, чтобы он снова мог летать. Рэтчет кинул на него косой взгляд. — Ты знаешь, сколько наших он убил благодаря своему умению летать. Хочешь возродить в нем эту способность? Персептор удивленно прищелкнул. — Ты можешь! Ты только что сам сказал, что это возможно. — Я сказал, что нам этого делать не стоит, — голос Рэтчета будто бы резонировал в натянутых до предела струнах. Он уже согласился. — Но это возможно. Наконец Рэтчет сдался, опустив плечи. Ему никогда бы не удалось выиграть этот спор. — Да, это возможно. Но процесс достаточно длительный… — медик отвернулся, его оптика подернулась воспоминаниями. — И тяжелый. — Я помогу, — с энтузиазмом проговорил Персептом. — Да уж придется, — буркнул Рэтчет. — Процедура требует знаний о пациенте настолько личных, что они едва ли известны обычным друзьям. — Персептор сделает все, что от него требуется, — вставил Прайм, хотя это и так было понятно. — Ладно, — сдался Рэтчет. — Персептор, останься, когда Старскрим очнется, мы обсудим детали. Воспользовавшись возможностью, Прайм покинул медицинский отсек. Он всей искрой хотел остаться, но Старскрим вряд ли обрадуется его присутствию. У мехов не было циркадианного ритма в полном смысле этого слова, тем не менее, было логичным чередовать периоды активности и отдыха каждые несколько дней. Сегодня был один из таких дней, когда большинство ботов — пусть только из социальных соображений — решило отдыхать и перезаряжаться. Мехи, занятые охраной и поддержкой жизнеобеспечения систем бодрствовали, но были практически незаметны, и Прайм шагал по пустым залам. Он не хотел возвращаться на пустую койку, где его поджидало слишком много горьких воспоминаний, но и избежать подобных мыслей не удавалось. В конце концов, он с трудом протиснулся в люк, ведущий на поверхность Арка. Ночное небо казалось бескрайним и холодным, узоры галактик напоминали разлитую на черно-стальном полу протомассу. Прайм успел увидеть походную койку, которую Персептор делил со Старскримом — маленький укол прямо в открытую рану, но он его заслуживал — прежде, чем пройти на нос Арка. Планета проходила сквозь пояс метеоритов, и небо на востоке расчерчивали вспышки падающих звезд. Время замедлилось, а он ждал рассвет. Но еще до того, как солнце полностью взошло, Прайм услышал шум — кто-то поднимался по трапу. Прайм обернулся, ожидая увидеть Персептора, и вздрогнул при виде поднявшейся над люком яркий головы Уилджека. — Прайм, мы тебя везде ищем. Ты отключил связь? — Вообще-то, мне сейчас самое время перезаряжаться. — Прямо здесь? С включенной оптикой? — Мне нравится вид. — После. Ты нужен Рэтчету. — Кто ранен на этот раз? — Никто новый. Но там сложности с лечением Старскрима. — Что? — Это сложно. Войдя в медицинский отсек, они застали хмурого Старскрима, сгорбившегося на одной из коробок от медицинского оборудования, и отчаянно спорящих Рэтчета и Персептора. — Я не спрашиваю о ваших разговорах при — Праймус его побери — лунном свете, я спрашиваю: ты видел, как он перезагружается? — Я видел, как перезагружаются боты, почему тут должна быть принципиальная разница? — Персептор! — вскинулся Старскрим и прошипел в сторону ученого несколько слов на десептиконе. Персептор проорал в ответ что-то, от чего искатель раздраженно сложил руки на груди и отвернулся. — Что происходит? — смутившись, спросил Прайм. — К чему тут разговоры о перезагрузке? — Праймус, — пробормотал Персептор. — Это просто унизительно. — Восстановление экзоскелета, — холодно произнес Рэтчет. — Связано с искусственным добавлением в тело массы. — Это я понимаю. Сложив на груди руки, Персептор повернулся к ним спиной. — Что, по очевидным причинам, приносит интенсивное удовольствие. Ведь неспроста у телосекса в определенных кругах есть свои приверженцы. И традиция деления массой возникла не просто так. — Присутствие при перезагрузке не должно стать проблемой, — проговорил Прайм. — Сейчас не время быть деликатным. — В этом-то и проблема. Мех, которому вводят массу, не должен перезагрузиться во время процедуры. Электрический разряд убьет новую протоплоть до того, как она успеет связаться с протомассой меха. В отсеке воцарилась тишина. Прайм мог слышать гидравлику лязгающих в разных концах базы дверей. Рэтчет добавил: — Это не одноразовая процедура. Мы должны прибавлять минимальное количество массы за раз, иначе имплантируемая протоплоть может погибнуть и заразить здоровую массу. Перезагрузка смертельна. — Я не перезагружусь, — буркнул Старскрим. — Это ты сейчас так говоришь, — съязвил Рэтчет. — Но я видел, как мехи умоляли о том, чтобы им позволили перезагрузиться и умереть. Вдумайся: умоляли. «Еще немножко, умоляю, мне больно, еще». У них просто выбора не было. Именно поэтому я был против этого лечения. — Я не позволю ему перезагрузиться, — вмешался Персептор. — Я видел, как перезагружаются мехи. — Что возвращает нас к предыдущему спору: ты видел его перезагрузку? Его цветозапах? Ауру? Ты знаешь, когда следует остановиться, а когда — продолжить? Персептор промолчал — явное свидетельство того, что ответов у него нет. Прайм недоуменно мигнул, когда мир вокруг него перевернулся. Но ведь они были любовниками, все об этом знали… — Прайм… — начал было Рэтчет. — Нет! — прокричал Старскрим. – Нет, нет, нет! — Тогда кто? — не выдержал, переходя на крик, Рэтчет. — С кем еще ты был, кто видел твою перезагрузку? Потому что, если ты перезагрузишься во время процедуры, ты — мертвец, Старскрим. Твоя протоплоть умрет, эндоскелет свернется сам в себя, а ты превратишься в желе внутри собственного экзоскелета. Старскрим вскочил на ноги, скривившись от боли: — Нет, он ко мне не притронется! Прайм отшатнулся, он не хотел видеть, как лицо Старскрима кривится от страха и страдания, и знать, что причина этому он. — Рэтчет, пожалуйста… Но медик еще не закончил. Он наступал на Старскрима, продолжая кричать: — Кто? С кем ты занимался телосексом, кому открывал протоплоть? Гуляющие по базе сплетни называют, как минимум, десять мехов. Ты скажешь мне, Старскрим, или можешь забыть о полетах раз и навсегда! Загнанный в угол, Старскрим прокричал горько и пронзительно: — Никто! Ни с кем я не был кроме него! Он выскочил прочь из отсека, приволакивая разбитую ногу, оставляя черные росчерки на полу, стрекотанье его эхолокатора напоминало всхлипы. Прайм хотел броситься следом, но дорогу ему заступил Персептор. Ученому никогда не удалось бы остановить Прайма, но Персептор бросился на него всей массой с криком: «Оставь его в покое! Мало зла ему причинил?». Прайм оттолкнул его. — Все говорили, что вы любовники. И ты этого не отрицал. Прайм не знал: злиться ему или радоваться. Он столько ночей сгорал от ревности, а у Старскрима не было никого другого кроме него. Да, у искателя были любовники среди десептиконов — короткие связи ради собственной выгоды —, но ничего подобного тому, что он делил с Праймом. А, может, Старскрим говорил ему и раньше, но он предпочел не верить? Поверил кому угодно, но не ему. — А почем я должен был отрицать? — выкрикнул Персептор. — У него здесь никого не было. Никого! Кто захочет прикоснуться к нему в таком состоянии? Кто скажет ему, что он не бесполезная, сломанная вещь? — Я, будь у меня такая возможность. Персептор рассмеялся Прайму в лицо. — О, ну, разумеется, великий Оптимус Прайм заключает Узы с хромым рабом-десептиконом. Этому не бывать, и ты это знаешь. С отвращением Персептор отвернулся от него и вышел вслед за Старскримом. Рэтчет положил ладонь на локоть Прайма. — Какие мы грозные, просто кошмар.

***

Прошел долгий день прежде, чем Персептор явился к Прайму со словами: — Он согласен. Прайм обсуждал с Проулом, Джазом и четырьмя перепуганными людьми доклад о совместных учениях. Персептор остановился на пороге, его губы кривились от волнения. — Согласен на что? — спросил Проул. — Подмени меня, — Прайм пододвинул информационный кристалл к своему Вице-Командиру. Проул накрыл полусферу ладонью прежде, чем кинуть недоуменный взгляд на Джаза. Тот пожал плечами, взглянув на Прайма сквозь закрывающий оптику визор. — Будь осторожен, босс. — Всегда. Прайм последовал за Персептором по коридору и, дождавшись момента, когда датчики определили, что они одни, спросил: — Что заставило его передумать? Ты уговорил его на койке? Персептор кинул на него косой взгляд. — Ему сниться полет. Это все, что он видит во сне. — Как ты можешь знать? Это он тебе сказал? Персептор покачал головой. — Он больше не зовет тебя, так как в первые недели. Когда ты лежал без сознания под действием приона, и я мог слышать его по внутренней связи. Меня не пускали к нему. Он переживал, но никто не сказал ему, что ты болен и не можешь прийти. Он думал, что ты отверг его, что ты его избегаешь. Сейчас воспоминания о полете – все, что у него осталось. Единственное, что делает его счастливым. — Я думал, что вы любовники. — Это не для него, ему это принесло только унижение. Я не думаю, что он когда-либо будет способен на физическую близость. Ты навредил ему, Прайм, необратимо. — Ты сказал ему, правда? Что я неверно истолковал ваши мотивы, что я не знал… — Праймус, я говорил. Но он не верит. Или думает, что ты проявишь свои истинные намеренья тогда, когда другие перестанут им интересоваться. Он же военный трофей, менее ценный, чем пустышка. Персептор замолчал у входа в медицинский отсек. Уилджек сидел, согнувшись над контейнером густой горячей жидкости. Увидев вошедших, он удивленно присвистнул. Старскрим, как обычно, скрючился на одной из упаковочных коробок, но теперь его экзоскелет блестел, отмеченный яркими пятнами там, где соскоблили ржавчину. Он был готов к операции, и свист Уилджека вывел его из оцепенения. — Я привел его. Из тени выступил Рэтчет, стирая с рук странного цвета энергон. — Ну, что ж, приступим? — Подожди, — Старскрим тяжело наклонился вперед. — Прежде я хочу прояснить кое-что. — Говори, — кивнул Рэтчет. Старскрим с помощью эхолокатора определил, где стоит Прайм. Лицо искателя было непроницаемо как у истинного десептикона — выражение, которое никогда не суждено было разгадать автоботу. — Ты будешь делать только то, что необходимо. — Да. — Ничего, что я скажу во время процедуры, не будет иметь значения. — Да, — снова согласился Прайм, неуверенный и взволнованный будто искроребенок. — Когда мы закончим, ты разрешишь мне и Персептору заключить Узы искр. Он чувствовал себя так, будто его ударили в самую искру. Нет. — Да. Старскрим серьезно кивнул. Персептор просиял. Прайм сделал вид, что беззаботно присел на одну из пустых коробок, но на самом деле он не мог стоять. Пол выскользнул из-под ног — момент свободного падения, и тело охватило прибирающее до искры оцепенение.  — Ладно, — проговорил Рэтчет. — Давайте, наконец, приступим. Он подкатил тележку с инструментами к операционному стулу. — Старскрим, повернись ко мне спиной, пожалуйста. Старскрим обратил изувеченное лицо к Прайму, прежде чем опуститься на стул. Рэтчет провел рукой по позвонку искателя, и Старскрим тихо всхлипнул. Прайм мгновенно вскинулся. — Не делай ему больно. Рэтчет шикнул на него, и продолжил осмотр. — Структурных повреждений нет. Давай проверим состояние протоплоти — ей предстоит много работы в ближайшие месяцы, — медик ощупал ввинченные в экзоскелет болты. — Я сниму бинты, ты здоров достаточно для того, чтобы обходиться без них. Рэтчет взял лазерный скальпель. — Будет немного больно. Можем отключить твои датчики. — Все в порядке. — Хорошо. В течение нескольких минут тишину нарушало только шипение лазера, тихие вздохи Старскрима и — наконец-то — звон упавших на пол болтов. Рэтчет снял пропитанные несформированной протоплотью и засохшей смазкой бинты. Старскрим прошипел что-то на десептиконе, и Прайм едва не вскочил на ноги. Рэтчет проговорил: — Вот так, все чисто. Сейчас я возьму образец твоей протоплоти, чтобы культивировать массу для трансплантации. Процедура закончилась быстро. Рэтчет взял образец протомассы — к счастью, совсем небольшой — и отошел к столу Уилджека. Персептор коротко сжал ладони Старскрима, и измученный мех ответил таким же коротким рукопожатием. — Уйди. — Стар… — Просто уйди. Прежде, чем уйти Персептор кинул на Прайма взгляд, говорящий гораздо больше любых слов. Рэтчет взял со стола наполненную тускло-серым гелем чашу. Гель был пронизан серебряными прожилками, по нему пробегала рябь, будто что-то живое упало туда и теперь издыхало в страшных муках. — У меня есть в запасе несколько декалитров этой штуки. Мы теперь её редко используем. Старскрим с сомнением фыркнул.  — Почему? — Потому, друг мой, что ты десептикон. У нас много запасных частей для автоботов, и в случае необходимости мы можем пересадить их. Но десептикона твоего класса сложно найти, особенно, если учесть, что вы сжигаете своих покойников как викинги. Человеческие воины ушедших веков, — добавил Рэтчет. Но Старскрима это не убедило. — Поможет? — Раньше помогало, — Рэтчет не успел отвернуться достаточно быстро, и Прайм заметил набежавшую на лицо медика грусть. Теперь была очередь Прайма утешать старого друга. Он сжал плечо Рэтчета, тихо проговорив: — Я понимаю. Из-за медицинского стола за ними наблюдал Уилджек. Прайм гадал: понял ли тот скрытый смысл чувств, внезапно охвативших Рэтчета. Он сам и медик казались Прайму странной, объединенной горьким желанием семьей. — Что мне следует делать? Рэтчет встряхнулся. — Черновую работу. Это, — Рэтчет указал на гель, который с каждой секундой все сильнее окрашивался в серебряный. — Наносится на открытую протоплоть шрама. Голыми руками. Отмерять придется, полагаясь на собственные ощущения — как только почувствуешь, что он близок к перезагрузке, останавливайся. Как бы он тебя ни просил. — Я не буду ни о чем просить, — вскинулся Старскрим. — Мне сейчас думать противно о перезагрузке. — Я думал, что мы это уже обсудили, — проговорил Прайм, едва не крича: хорошо, Старскрим, я понял, ты меня больше не любишь. Прайм встал за спиной искателя и тут же пожалел об этом — они не были так близки со дня спасательной операции на адронном коллайдере. У него кругом шла голова от запаха открытой протоплоти. — Зачерпни, — продолжал объяснять Рэтчет. — Протоплоть сделана не для тебя, так что ты ничего не почувствуешь. Прайм окунул в жидкость ладонь. Гель был плотным, теплым и не совсем материальным — измерения темной материи и трансформационные изомеры плоти и металла придавали ему нечто большее, чем просто физический вес. Жидкость пахла Старскримом. Прайму хотелось поднести руку к лицу, снять маску, снова ощутить его вкус… Он вовремя вспомнил, что рядом Рэтчет, и решил подождать, пока не останется один. — Нанеси на шрам. Немного… посмотри, как он отреагирует. — Я не отреа… Ох! — по телу Старкрима прошла дрожь, и он выгнулся дугой. Прайм наносил протомассу на шрам, глядя, как тело искателя жадно втягивает плоть с его пальцев. Старскрим сжал подлокотники стула так сильно, что металл погнулся, но не проронил ни звука. Пробормотав что-то одобрительное, Рэтчет покинул отсек. Прайм зачерпнул новую порцию жидкости, нанес на левый шрам. Старскрим сидел неподвижно, как статуя, но каждое сочленение в его корпусе было напряжено до предела. Еще пригоршня протоплоти, и тихий вздох, который искатель едва смог сдержать. — Если ты и дальше будешь сдерживаться, я могу убить тебя. — Возможно, — выдохнул Старскрим. — Только так ты сможешь дать мне то, чего я по-настоящему хочу. Я хочу умереть. — А как же Персептор? Он будет безутешен. — Хоть кто-то. Прайм втер еще одну пригоршню протомассы, и с губ Старскрима сорвался крик на десептиконе — поминание священного имени Праймауса всуе. Прайм узнал этот тон, вспомнил то, как он до конца входил в Старскрима — последняя пульсация, и крик достигнет самой высокой ноты… Еще раз, и… — Стой, хватит. — Я знаю, — проговорил Прайм. И он действительно знал. Прайм подождал, пока утихнут всхлипы Старскрима. Его переполняла нежность. — Как ты? Он прикоснулся к плечу искателя. Старскрим отшатнулся, так, будто прикосновение Прайма жгло. — Мы закончили? Опустошенный, Прайм отступил. — Да. Старскрим поднялся и на нетвердых ногах покину отсек. Прайм услышал тихий голос Персептора и резкий ответ искателя. Дрожа от грозивших захлестнуть его с головой эмоций, Прайм снял маску и размазал по губам протоплоть Старскрима. Его вкус сырого энергона и запредельных высот. Он прошептал имя Старскрима, как никогда прежде понимая нежелание Рэтчета. Воистину, кошмар.

***