За пределами стен

Майк проснулся от тянущей боли в теле. Перевернулся, прислушался к завыванию ветра и против воли — к ощущениям. Болели даже не старые раны и давно заросшие переломы, а прямо всё целиком, везде, как за лошадью по мостовой протащило. Он подышал, выдыхая через рот, осторожно нащупал под одеялом спину Нанабы. Нанаба спала, как ангел, только изредка дергала ногой, будто отпинывала обнаглевшего кота. У неё тоже болело на погоду, и она, умная женщина, выпила лекарство перед сном. Предлагала и Майку, он, дурак, отказался. Теперь уже поздно было вставать. Аптечка в большой комнате, там дети спят, зажжет свет — перебудит, жалко. Бывало и хуже, напомнил он сам себе. Бывало гораздо хуже. Когда у медотряда из обезболивающего один спирт и тот разбавленный не пополам, а на три четверти. Виктор Гнедич говорил новичкам, что в спирте разведено лекарство, что будет легче, и легче действительно становилось, пока не узнавали, что врет. С ветеранами такие фокусы не проходили, но ветераны хорошо умели терпеть. Теперь, рассказывая об этом юным разведчикам, Майк знал, инструкторы приводили в пример командора Смита, которому титан откусил руку, и который без этой самой руки, с наспех перетянутой раной доскакал, куда требовалось, и только там потерял сознание. И не сомневайтесь, говорили, было бы надо — до Сины бы доскакал. Майк не сомневался. Майк помнил своих ребят, которые уже смертельно ранеными, на последнем дыхании ухитрялись кидаться на врага и побеждать. Так что нечего тут, буркнул он на себя. Поболит и перестанет. Но не переставало что-то. Он повернулся на бок, обнял Нанабу, перекинул руку ей через бок, сжал теплые пальцы. Скрипнула кровать, и он как наяву услышал скрип и хруст ветки, в которую Нанаба ударилась с разворота, маневрируя, чтобы не разъел глаза пар. Ветка была тонкая и сломалась. Со стороны — ерунда, но Майк знал, как чувствуются такие ветки и какие от них остаются на теле следы. Нанаба потом ни сидеть не могла, ни лежать, хоть ребра и были целы. Только весь бок стал бордово-синий, жуткий, будто её долго и страшно били сапогами с одной стороны. Лекарств, как назло, не было никаких. Виктор Гнедич прижимал руки к сердцу: думаешь, я не дал бы? Твоей жене не дал? Майк, блядь, ну что ты в самом-то деле! Вот примочка есть, приложи. Не помогали ей эти примочки. Майк слушал, как она стонет с каждым вдохом и каждым выдохом, чуял, что она пахнет болью, сплошной болью и больше ничем, и сам себе хотел бы что угодно сломать и вырвать, если бы это хоть каплю ей помогло. Но помогло только время. Теперь с лекарствами было гораздо проще. Главное принимать их, а не корчить из себя невесть что. Нанабе не понравилось бы, что он терпит, но он и не скажет ей, а сама, может, и не поймет. К утру ветер стихнет и всё успокоится, так бывало уже не раз. Так всякий раз бывает. Он снова лег на спину, потом на другой бок. Попытался устроиться на животе, но так давило на печень. К горлу неожиданно подступило. Майк сел, опустил ноги на холодный пол, понемногу восстановил дыхание. Нанаба спала, и спали дети, он чуял их разморенный теплый запах. Дом пах покоем. Майк прокрался в большую комнату, по запаху отыскал аптечку. Нужные таблетки пахнут валерианой, он помнил, потому что так пах поцелуй Нанабы перед сном. Выудил пузырек из ряда таких же, пузатых и гладких, вытряхнул на язык два маленьких кругляша.