Индейцы-3

Леса в Манитобе тогда росли вольно, упираясь макушками в колени Отца Небо. И топоры белых людей не касались их, а зверья под их кронами водилось видимо-невидимо. Мато, медведи, тёмные и грозные, как ночь. Эхака, лоси, увенчанные коронами рогов. Йаке, волки, вольные свирепые охотники. Хеткала, белки, живущие на головокружительной высоте в древесных кронах. Уанбли, орлы, парящие под сумрачными облаками. На-на-тейзи, бобры, жители вод, трудолюбивые и сметливые. И люди краснокожих племён, обитавших в чаще, не убивали их зазря, ибо были их братьями по крови, но, если случалось эту кровь пролить, охотник просил у убитого зверя прощения и взывал к милости Отца небо. Так случилось, что однажды славный воин по имени Ша Токей, Красный Утёс заплутал в чаще, раскинувшейся между двумя великими озёрами, и решил дождаться ночи, чтобы звёзды указали ему верный путь. Возле впадающего в озеро, весело журчащего ручья заметил он обиталище бобров, слепленное из веток, сучьев и глины. Услышал он, как хвост бобра шлёпнул по воде, и поднял лук, но не ружьё, потому как если бобр был не один, гром выстрела спугнул бы его сородичей. Позабыл он, что старики его племени звали бобровый народ — «маленькие лесные люди» и наказывали молодым охотникам не убивать их без особой на то нужды. Но Красным Утёсом завладел недобрый азарт, походивший на дурманящую огненную воду бледнолицых. Он выпустил стрелу, и та поразила бобра в воде — там начало расплываться мутно-багряное пятно. Крадучись, Красный Утёс спустился на мелководье и, ухватив убитого бобра за хвост, выбросил его на берег. Потом он разорил жилище бобра и нашёл там ещё двух зверей, побольше и поменьше. Тот, что поменьше, пытался уплыть. Их он тоже убил, хотя сердце шептало ему, что в таком поступке не было нужды и нет доблести. Вернувшись туда, где лежали его пожитки, Красный Утёс развёл костёр, освежевал тушки мёртвых бобров, очистил их от остатков плоти, натянул шкуры на распялки, которые носил с собою. А мясо зажарил над костром и съел, выбрав самые вкусные куски. Сделав так, он не попросил прощения у душ убитых бобров, потому что не чувствовал за собою никакой особой вины. Скваттеры-французы, весело думал он, вороша палкой угли в кострище, дорого дадут за эти большие свежие шкурки. Сытый и довольный, он взглянул на небо, где уже высыпали первые звёзды, и они указали ему правильный путь. Красный Утёс собрал свои пожитки, не забыв про шкурки, и пустился в дорогу. Но в нескольких полётах стрелы от разорённого им бобрового жилья он вдруг увидел одинокий вигвам. Над его полукруглым сводом поднимался лёгкий дымок, внутри приветливо светился огонёк костра. Откинув полог из шкур, прикрывавший вход, из вигвама вышла молодая женщина и безо всякого страха или стеснения посмотрела прямо в глаза подошедшему воину. Красный Утёс почувствовал замешательство, такой ладной и славной она ему показалась. Её иссиня-чёрные волосы были аккуратно заплетены в две тугие косы и ниспадали до пояса. Тонкое лицо словно выточено из медового дерева, уголки больших глаз чуть приподняты к вискам. Стан её был стройным, ноги — длинными. Только когда она улыбнулась нежданному гостю, тот заметил единственный изъян — передние зубы её, хоть и очень белые, сильно выдавались вперёд. Но это не портило её, наоборот, делало ещё милее. Красный Утёс сказал почти робко, хотя прежде был весьма обходителен с женщинами: — Позволь мне переночевать твоём вигваме, красавица. Если ты живёшь одна в такой глуши, может быть, у тебя найдётся для меня мужская работа? Женщина лукаво рассмеялась и ответила безо всякой боязни: — Мужская работа для тебя найдётся. Хоть я живу по соседству со своими родичами — отцом с матерью и бабушкой, но своего мужчины у меня нет. — Кто же защищает тебя? — спросил Красный Утёс, испытывая прилив желания в чреслах и неловкость в сердце оттого, что так быстро потерял самообладание, а это было недостойно воина. Он подумал, что эта девица, должно быть, была из тех, чьи вигвамы всегда стоят на отшибе поселения, чтобы любой из воинов мог приходить и спать с ними, когда заблагорассудится. Такие женщины были и в его селении. — Я сама себя защищаю, — спокойно ответила та, блеснув раскосыми глазами, и воин снова ощутил непонятную робость. Возможно, стоявшая перед ним женщина была великой знахаркой или колдуньей. — Я Красный Утёс, а как зовут тебя? — спохватившись, выпалил он. Женщина на миг отвела глаза и промолвила: — Называй меня Уан-чи, Ветка. Красный Утёс понял, что она солгала, но ничего больше не спросил. Она предложила ему поесть, но он отказался, упомянув, что уже поужинал. Тогда она уложила его на шкуры у очага и без стеснения распустила ремешки на своей замшевой рубахе и штанах. То же самое она с тихим смешком проделала и с ним. Её тело было маленьким и крепким, твёрдые груди оказались как раз по его руке, и он долго и с упоением водил пальцами по её нежным соскам, заставляя её дрожать и вскрикивать. Её естество было влажным от желания. Они не спали почти всю ночь, снова и снова сливаясь воедино, пока Красный Утёс не сорвался наконец в темноту сна, больше похожего на беспамятство. Проснувшись, он сразу всё вспомнил, едва увидев стройную узкую спину Ветки, сидевшей возле костра. Чёрные косы стекали по её точёным плечам. Почувствовав его взгляд, она стремительно обернулась, и блаженная улыбка, вспыхнувшая было на его губах, уступила место тревоге. Женщина сжимала в руках распялки с бобровыми шкурами — очевидно, она перебирала его пожитки, брошенные им ночью у входа в вигвам. — Что это за шкуры? — тихо и бесстрастно осведомилась она, хотя лицо её потемнело, и обнажённая грудь часто вздымалась от волнения. Красный Утёс подумал, что, должно быть, нарушил границу охотничьих угодий её отца, убив этих бобров, и покаянно ответил: — Я нашёл бобровое жилище по ту сторону озера и убил этих трёх бобров очень легко. Они оказались доверчивыми, и я не удержал стрелу на тетиве… как не удержал её с тобою, — добавил он, силясь усмехнуться, чтобы вернуть всё то тепло, что было между ними прошедшей ночью. — Но я отдам эти шкуры твоему отцу, если… Он запнулся, потому что женщина одним молниеносным движением вдруг очутилась рядом с ним. Глаза её пылали яростным тёмным огнём. — Ты убил моего отца, ты, убийца, — прошипела она перед тем, как впиться острыми, будто отточенное лезвие, зубами в его беззащитное горло. — Мою мать и бабку, — продолжала она, не отстраняясь от струи горячей крови, выплеснувшейся ей на лицо и обнажённую грудь. — Умри и ты, — закончила она, глядя в его удивлённые тускнеющие глаза. — Я утоплю тебя в озере, и никто никогда не узнает, куда ты подевался. Это говорю я, На-на-тейзи, Бобриха.