Вария по-кавказски

Дни плавно сменяли друг друга. Казалось бы, никаких проблем уже не должно было появиться на горизонте, но... Одна появилась. Взаимность. У гюхапета из головы не выходила картина жавшихся друг к другу Франа и его иностранца. Она как наваждение преследовала его и днём, и ночью, переплюнув Леви, который немного остудил свой пыл, перенаправив его на служение господину. Ревность душила его изнутри, но он стоически продолжал выполнять свой долг – охранять жену своего идола. Леви видел её раз и то мельком, но, рассмотрев соперницу, скрепя сердце мог сказать, что та была красавицей (по людским меркам): длинные серебристые волосы, высокая, худая, с заострёнными чертами лица и острыми зубами. Однако у неё не было столь шикарных усов, как у Леви, потому он с превосходством заверял себя, что у него есть шанс и всё ещё впереди. Скуало не признавал Занзаса. Точнее, не хотел его признавать. Задачу джигиту не столь усложнял противный характер патлатого, сколь то, что его избранник оказался мужского пола. Стандартная схема «свидание – цветы – ужин – признание» не сработает, как и все остальные сопливые примочки. Комплиментов не понимает или делает вид, что не понимает; копирование сурдопереводчика ничего хорошего Занзасу не принесло; рисунки строптивый Скуало сразу же рвал, не глядя, за что получал стаканом по голове. В общем и целом, измотал он гюхапету нервы донельзя, а особым терпением он никогда не отличался. Скуало делал всё, чтобы вывести бедного джигита из себя: орал, истерил, устраивал бойкот, был апатичен и бесстрастен и вымотал-таки его. Пришёл великий пипец терпению Занзаса. – Мусор, – после очередного концерта патлатого гюхапет не выдержал и вломился к нему в комнату. – Ты достал. Я тебя отпускаю. Убирайся, – картинно отодвинулся от двери, освобождая проход, и взмахнул рукой, типа «кыш-кыш, тебя здесь никто не держит». Непонимание и даже страх отразился в глазах Скуало, который даже на шаг назад отступил. Занзас отвернулся, пряча хитрую усмешку – это выражение лица жёнушки бесценно. Скуало что-то спросил чуть подрагивающим голосом, в упор глядя на гюхапета. – И что тебе непонятно? – вопросил он у мямлющего патлатого. – Ты ведь так добивался свободы, и я тебе её даю. Иди на все четыре стороны, пока я не передумал! Хоть Занзас и старался говорить с деланным безразличием, но сквозь маску пробивались нотки печали и тоски, как бы тщательно скрываемые. Даже смотрел он без вызова, не подавляя. Длинноволосый вконец растерялся, утратив весь свой пыл, который он был готов в любой момент спустить на вошедшего джигита. Как бороться с таким Занзасом, он не знал. – Я оставлю дверь открытой. Можешь быть свободен, – ещё раз повторил гюхапет и, кинув последний внимательный взгляд, вышел. Шаги звучали всё глуше, в противовес им громко хлопнула дверь и во всём доме наступила тишина, нарушаемая только громким стуком сердца и участившимся дыханием. – Что это сейчас, блять, было? – ошарашено выдал Скуало, стараясь унять сердцебиение и злясь на себя за реакцию. Его мучитель, тюремщик и поневольщик, держащий взаперти парня уже более трёх месяцев, просто взял и ушёл, оставив нараспашку открытой дверь. Означает ли это, что он теперь свободен? Такая желанная воля, наконец, близка, как никогда: осталось сделать лишь шаг – и рабство станет страшным сном. Мысли лихорадочно носились в голове, как сперматозоиды, вызывая состояние, сродное паническому. Скуало нашарил рукой край кровати и медленно опустился на неё, окидывая потерянным взглядом комнату, ставшую уже родной и привычной. Ноги мелко подрагивали, как будто он долго бежал, пытаясь обогнать тех самых сперматозоидов. Занзас. Что за странное имя, тем более для кавказца. Плавные, хищные движения, беззвучная поступь, но когда он хотел, чтобы Скуало знал о его приближении, то чеканил шаг не хуже солдата. Невероятная сила, которая так и исходила от него, но тщательно подавляемая, чтобы ненароком не напугать непутёвую жёнушку. Подавляющая аура, тихий, но чёткий голос, своим тембром завораживал и обволакивал, вызывая лёгкую дрожь по всему телу. Всё говорило об огромной как физической, так и духовной силе мужчины. Не хотелось бы Скуало быть с ним по разные стороны баррикад... Но он не боялся джигита, хоть и замечал всё, что тот так старался скрыть. Парень готов был поклясться своими волосами, что Занзас при желании мог убить взглядом: в алых глазах почти всегда плескались дьявольские огни, которые сменялись тёплым, уставшим и, казалось, безгранично терпеливым выражением, когда гюхапет смотрел на него. Только казалось, получается, раз его отпустили на все четыре стороны. От напряжения свело челюсть, и всё тело охватила внезапная слабость, граничащая с полуобморочным состоянием. Ещё никогда Скуало себя так паршиво не чувствовал. Оказаться брошенным за ненадобностью, когда уже готов был смириться со своей участью, поддавшись той теплоте и заботе, правда, слегка своеобразной. А он ведь так хотел вернуться домой в Италию и стать старым добрым Скуало Супербиа, а не наложником кавказского горца. Хотел снова жить одним днём, мотаться с Белом по всему миру, отрываясь так, как умели только они. Из головы как-то вылетело, что как раз-таки во время их последней вылазки парень и попал в столь щекотливое положение. Возвращение домой было его навязчивой идеей, что придавала ему силы бороться за свою свободу, за будущее без джигита, который посмел нагло влезть в его жизнь, перевернув всё верх дном. Занзас не был ему противен. Отнюдь, длинноволосого при других обстоятельствах заинтересовал бы этот человек, но... Его гордость не позволяла смириться с тем, что всё было решено за него. Это и стало подоплёкой, движущей силой. И, как оказалось, не зря. Скуало своего добился. – Врооой, нет, ну что за херня? – потряс головой: сейчас нужен был ясный ум. Нет места оправданиям поступка Занзаса, нет ему прощения! Даже тот пронизывающий до самых костей взгляд, заставивший сердце сбиться с ритма, не имеет права западать ему в душу и вводить в смятение ещё большее. Похлопав себя по щекам, Скуало собрался с мыслями. – Сначала в комнате закрывает и жену из меня делает, а теперь просто отпускает?! Это что, блять, шутка такая?! И это я так тебе нужен, что ты просто берёшь и отпускаешь меня? – нет, он совсем не разочарован. Нисколечки. – Грёбаный мусор! – выругался, подскочив. Внезапная злость охватила его. – Я не позволю пудрить себе мозги и тем более делать из меня бабу. Вперёд, Скуало, на волю! Уверенный в своей правоте, длинноволосый ринулся к услужливо распахнутой двери. Нельзя было медлить. Бежать, бежать прочь, пока не поздно, пока не передумал. И принятое решение кажется единственно верным, пока удалось заткнуть противный тревожный звоночек, бившийся на задворках разума, на уровне эмоций и чувств. Убедившись, что дом действительно пуст, Скуало осторожно открыл входную дверь и осмотрелся: ни единой живой души. Он даже не подумал о том, куда двинет, о запасе провизии, об одежде и деньгах – его сумка, когда-то заброшенная Занзасом в комнату, так и осталась лежать там. Быстрыми осторожными перебежками Скуало достиг околицы деревеньки – благо, она стояла на отшибе. Скрывшись за деревьями, он кинулся бежать, чуть не упав: мышцы совсем одеревенели и застоялись от постоянного сидения. О тренировках вообще стоит промолчать – меч без него там запылился. Дав себе несколько минут на разминку, парень двинулся вдоль небольшой тропинки, чтобы, если потеряется, вернуться назад и начать сначала. Рядом определённо должен быть хоть какой-то населённый пункт, где он сможет узнать более точную дорогу. Таким образом, успокаивая себя, Скуало быстро продвигался вглубь леса, совершенно не подозревая, что идёт в прямо противоположном нужному ему направлении. *** Чтобы этот мусор спокойно смог свалить, Занзасу пришлось идти на внеплановый обход территорий, а он терпеть не мог, когда что-то шло не по плану. От раздражённо шедшего гюхапета шарахались в сторону все те немногочисленные зверюшки, которым не посчастливилось попасться ему на пути. Бухло он с собой прихватить не додумался, и теперь приходилось на трезвую голову вышагивать по своей территории, помирая от скуки и бесивших его мыслей. Патлатый мусор прочно засел у него в голове, и ни в какую не хотел оттуда убираться: мысленные смачные пинки и сотня разбитых о голову стаканов удовлетворения приносили мало, даже скорее совсем не приносили, а ещё более раздражали. Его ошеломлённо-болезненное выражение лица, наверное, навсегда отпечатается в его сознании, доставляя довольно неприятные ощущения в груди. Занзаса не пугала боль, с годами к ней привыкаешь и начинаешь не обращать внимания, да и безумцев, посмевших пойти против гюхапета, становилось меньше в геометрической прогрессии, а вскоре и совсем не стало. Ещё никогда его сердце болезненно не сжималось ни при каких обстоятельствах, а тут в груди начинает ныть только от одних мыслей о строптивом и непокорном мусоре. Интересно, он уже свалил? А хватило ли ему ума взять с собой хоть что-то? Занзас ему даже карту с деньгами на тумбочке у выхода оставил, чтобы он добраться хоть куда-то смог. Мужчина раздражённо мотнул головой, ругая себя: какого хрена он продолжает думать о Скуало, когда принял единственно верное и достойное настоящего мужика решение – отпустить патлатого?! Это решение далось ему ужасно тяжело, ведь не в правилах джигита было отпускать то, что по праву принадлежит ему, а Скуало принадлежал ему всецело и безвозвратно, хоть этого и не знал. Да его и не спрашивали. Занзас с опозданием подумал, что, возможно, в этом и была его ошибка? Может, надо было дать право голоса и патлатому, кто знает, как бы тогда дело пошло? Досадно, но что уж теперь поделать. Он от своих слов не откажется и не обернётся назад. Только робкая надежда, заглушаемая непомерной гордостью и злостью на себя, патлатого и весь мир, настойчиво вклинивалась в поток мыслей с разбором полётов гюхапета: вдруг Скуало останется и не уйдёт?.. Мужчина врезал кулаком по ближайшему дереву. Нет, такие глупые мысли свойственны наивным юнцам, не видавшим настоящей жизни и распускающим сопли, а не грозному гюхапету всея Вариян, элитной части территории Вонголы, на которой располагалась база их лучшей шпионской сети. И всё же... Занзас понял, что сбился с пути, когда ноги вынесли его на совершенно незнакомую местность, что в теории было невозможно, так как он знал лес вокруг деревни как свои пять пальцев, но на практике всё оказалось не так радужно. Где он, чёрт возьми, находится? Ему только кажется, или лес и правда стал более древним и величественным, а низкие кустарники становятся всё гуще и гуще, заставляя самую малость удивлённого мужчину, привыкшего идти напролом, раз за разом огибать их. Но это надоело ему довольно быстро, джигит стал палить по ним из пистолетов, высвобождая себе дорогу, и всё шло неплохо, пока у него не закончились пули. Матерясь на весь лес, пришлось вновь огибать эти грёбанные кустарники, забредая в непонятные дали. Вариант развернуться и пойти назад мужчина отмёл почти сразу – а вдруг он встретит тот мусор, и тогда вся его бравада пойдёт в задницу. Словно в подтверждение своих мыслей, гюхапет услышал далёкое, но такое родное: – ВРООООООООООЙ! Он аж на месте запнулся, удивлённо распахнув глаза. – Блять, у меня начались слуховые галлюцинации? Вопль, который и утром ласково разбудит, и мёртвого подымет, повторился снова, но теперь отдавал отчаянием. Постаравшись принять обыкновенное выражение лица, и отгоняя от себя тревожные позывы, Занзас двинулся на голос Скуало. – Я его убью, если за меня это не сделает то, из-за чего этот мусор разорался. Он подходил всё ближе и теперь мог слышать не только ор патлатого, но и яростное рычание медведя. Обойдя самое последнее препятствие в виде поваленного дерева, обросшего мхом и какими-то грибами, Занзас увидел сидящего в потрёпанной и местами порванной одежде, всего грязного и со спутанными волосами, на белизне которых отчётливо выделялись пятна крови, Скуало, который в ужасе смотрел на косолапого, уже вставшего на задние конечности и нависшего над ним. Это стало последней каплей для джигита. – Слышь, мохнатый мусор, – тихо и угрожающе начал, кинув в животное подобранной шишкой. Все ограничители сорвало, и мужчина впал в стадию крайнего бешенства. Его самку посмели тронуть. Такого он не простит. – Убрал отсюда свою блохастую задницу, пока я её тебе не надрал. Убийственный взгляд, в котором был так уверен перепуганный парень, пущен в действие. Занзас, не отрываясь, смотрит медведю, переключившему своё внимание на более опасного противника, в глаза. Животное чувствовало перед собой такого же хищника, как и он сам. Взревев, медведь сделал шаг уже в сторону гюхапета, который даже не вздрогнул и оскалился, прожигая дыру в мохнатой шкуре. Поединок взглядов. Ярость так и пылает в Занзасе, выплескиваемая наружу и окутывающая его плотным коконом. Медведь задумывается, и становится на четыре лапы, мотнув мордой. Гюхапет немигающим взором следит за малейшим телодвижением зверя и с каждой секундой аура вокруг него становится чернее чёрного. Скуало не выдержал этого напряжения и тихо (!) вройкнул, сглатывая тугой ком в горле и обхватывая себя руками – хоть и не на него обрушился гнев Занзаса, но всё равно было жутко не по себе. Своим возгласом парень невольно решил исход боя – медведь покосился на него, разрывая ту зрительную связь, что установилась между джигитом и ним. Зверя Занзас победил, и косолапый напоследок взревел и двинул с поля боя, досадливо порыкивая. Занзас украдкой перевёл дыхание и, моргнув, посмотрел на патлатого, который с невольным восхищением и благоговейным страхом взирал на гюхапета. Злость всё ещё клокотала в нём, но беспокойство за мусор пересилила её. – Мусор, ты как? – Н-нормально, – от шока он даже не понял, как перешёл на английскую речь, отвечая Занзасу. Тот подошёл к нему и присел, положив тёплую и слегка подрагивающую ладонь ему на лоб. Парень смутился и попытался отвернуться, скрывая своё волнение, но гюхапет ему не дал этого сделать, и теперь они сидели и пожирали друг друга взглядами: один смущённым, но ясным и искренним, а второй нежно и любяще, с толикой превосходства. Окружающий мир стал незначителен и на некоторое время перестал существовать, ограждая Занзаса и Скуало невидимой границей. Для этих двоих наступил момент наибольшей близости, когда сердца бьются в унисон, мысли становятся едины, а души сливаются в одну. – Акулий ты потрох. Какого хера ты здесь оказался? Я же сказал тебе уходить, а ты, наоборот, ко мне пришёл, – запустил пятерню в его мягкие волосы и потянул на себя, ткнув его лбом в свою грудь и осторожно приобнимая. Хотелось вмазать ему хорошенько, чтоб мозгами думал, где гулять, но с другой стороны хотелось, чтобы сросся этот непутёвый мусор с ним и никуда не мог деться. Мужчина мерно дышал, успокаивая своё сердцебиение и шевеля дыханием лезущие в рот волосы Скуало, и у него это получалось. Близость мусора была отличным успокоительным сродни коньяку. Длинноволосый некоторое время сидел напрягшись, но потом, как будто что-то для себя решив, расслабился и доверчиво прильнул к сильному телу, обнимающему его, и досадливо фыркнул, не жалея яда: – Ты говоришь по-английски, чёртов ублюдок. «Ой». – Ещё по-французски, по-японски и по-русски. Финита ля комедиа, мусор, – по голосу Скуало понял, что тот улыбается. – Дерьмо, я должен тебя ненавидеть сейчас. – Так в чём проблема? Скуало ответил после недолгого молчания: – Не могу, – обречённо выдохнул. – Но истерику я тебе ещё устрою, не переживай. Ты ответишь за всё, засранец, – еле ощутимый тычок под дых, от которого кавказец вздрагивает, не ожидая такого подвоха, на что Скуало тихо хихикает. – Приятно слышать, что ты остаёшься со мной, патлатый. Из тебя выйдет отличная жена. – Вроой, да хер тебе. Я не согласен, – отстранившись, с вызовом посмотрел ему в глаза. – А кто тебя спрашивать будет? – иронично хмыкнул, но довольная улыбка всё не сходила с его лица. Скуало хотел было что-то возмущённо начать говорить, но джигит заткнул его поцелуем, в который вложил все свои нежные чувства, – и он значил гораздо больше всяких слов. У длинноволосого не возникло желания сопротивляться: пока можно уступить Занзасу, но потом он ещё отыграет эту потерянную в противостоянии позицию. И потерянную ли?