Мишень

— Мы продвинулись немного, но ещё есть, над чем поработать. Нет, это не займёт много времени. Вот увидишь, уже скоро я буду дома. Да. Да, я тебе обещаю. И Рон подтвердит, правда, Рон? — Тот на мгновение поднял голову от бумаг и что-то невнятно пробормотал, не вынимая изо рта карандаш. Может, это было и к лучшему, потому что в том настроении, в котором Баксли пребывал в последние дни, он едва ли мог успокоить Вивиан. — Я люблю тебя. И девочек поцелуй и скажи им, что их папка скоро будет дома и отведёт их в парк аттракционов. Фрэнк слышал, как она всхлипывает в трубку, но заставил себя проигнорировать сей факт и отключиться. Первую неделю Вивиан держалась бодро, теперь же, когда пошла третья, она плакала каждый день в конце их разговора: тихо, скрытно, полагая, что он не поймёт. А Фрэнк сыпал пустыми беспочвенными обещаниями и ненавидел себя за это. Он не получил никаких ответов, только вопросы, завяз в этом деле, как в болоте, и не было видно просвета. Эндрю будто в воду канул, и даже круги по поверхности разошлись, а его несколько дней в Сирии грозили превратиться в месяцы. — Нелегко это, да? — откинувшись на спинку стула и скрестив ноги на столе, Рон закурил. — Что?! — огрызнулся он, хотя прекрасно понимал, что. — Обманывая свою жену, ты не облегчаешь ни её долю, ни свою. Ты обманываешь заодно и себя. Не будет никакого лёгкого и быстрого продвижения. На самом деле у нас здесь, — он сделал глубокую затяжку и несколько мгновений задумчиво помолчал, — полная задница. — Без тебя вижу! — Нам повезёт, если мы не повторим судьбу Эндрю. И если нас не вышвырнут отсюда. Рон покосился на дверь, за которой начиналась территория местного отдела полиции. Фрэнк отлично понимал, что он имеет в виду: после того, как Эндрю пропал, возможно, столкнувшись с некими загадочными силами, приводившими в движение кровавую машину сирийской войны, отношения с сирийцами стали натянутыми. Американцев здесь и без того не слишком-то любили, хотя и терпели, понимая пользу от такого сотрудничества, а теперь они считали, что ФБР сунуло нос туда, куда бы лучше никому его не совать, и тем самым навлекло беду и на всех остальных. — А что я должен был ей сказать? — упавшим голосом спросил Фрэнк. Он понятия не имел, каким Эндрю знал Рона Баксли, но ему самому достался мрачный, не слишком оптимистичный и полный сарказмом напарник. Случившееся с Эндрю и то, что их расследование фактически зашло в тупик, раздражало его и, кажется, здорово испортило его характер. Их общение свелось к обсуждению скудных находок и не слишком разнообразных версий случившегося, каждая из которых обязательно упиралась в вопрос без ответа. Но молчать о том, что грызло его изнутри, Фрэнку было сложно. — Правда всегда лучше всего. Фрэнк хмыкнул. Вивиан была сейчас в таком взвинченном состоянии, что любое сомнение в том, что он скоро вернётся, могло подтолкнуть её к разводу. Чего он, конечно же, не желал. Втайне он начинал каждое утро с того, что представлял, что Эндрю вот-вот объявится самым волшебным образом, и он сможет с чистой совестью оставить Эндрю гоняться за призраками и восстанавливать справедливость в стране, где давно позабыли значение этого слова, а сам вернётся в шумный и земной Нью-Йорк. Но Эндрю всё не появлялся, никаких новых зацепок не было, и Фрэнк всё глубже погружался в отчаяние. — Эта правда может стоить мне брака, — бросил он и, поднявшись, стал натягивать пиджак. Сидеть без дела было выше его сил. — Куда это ты? — Поеду в эту чёртову закусочную. Может быть, мы что-то упустили. Рон закатил глаза, и Фрэнк почувствовал, что начинает злиться. Реакция Рона была ему понятна: Рон был там один ещё до его приезда, потом они вместе съездили туда, чтобы иметь беседу с хозяином, чья надменность совсем не соответствовала уровню его забегаловки. Обе раза никакого результата не принесли, кроме раздражения и разочарования. Но даже такое действие сейчас казалось Фрэнку лучше, чем сидение в кабинете наедине с бумагами. Его напарник тоже поднялся. — А ты-то куда? — С тобой поеду. Я уже один раз отпустил Эндрю одного, и вот, к чему это привело. — Сперва Фрэнку показалось, что Рон снова смеётся, но на этот раз в его голосе не было ни намёка на смех, а только настоящее беспокойство. — Ладно. Может быть, теперь мы заставим этого урода заговорить. Чувствую я, что что-то там не чисто, понимаешь? Он посмотрел на Фрэнка долгим взглядом, потом достал из ящика стола свой пистолет. — Я бы посоветовал тебе захватить свой. Так наши шансы что-нибудь узнать повысятся. Это было не совсем по правилам, но Фрэнк уже начинал понимать, что здесь правила не работали. Во всяком случае, те, к которым они привыкли дома, в цивилизованной Америке. Возможно, за чрезмерное усердие и превышение полномочий на них и наложат взыскание, но что ему за дело, если к этому моменту он сможет вернуться домой, вытащив этого засранца Эндрю из той задницы, в которой он оказался?

***

Сначала Эндрю не собирался покидать свой подвал, вдруг ставший родным. Почему-то ему казалось, что принять великодушное, снисходительное предложение Дина — всё равно что прогнуться под этих ублюдков, начать играть по их правилам. Врождённое упрямство не позволяло ему сделать то, что ему предложили, хотя эта подземная коробка надоела ему до тошноты, а от электрического света невыносимо болели глаза; он мог выключить свет, но тогда ощущал себя как в могиле, и через минуту его охватывала паника. Эндрю хотелось покурить на воздухе, размять ноги, увидеть солнечный свет, но всё это казалось ему сейчас не больше чем подачкой его похитителей, которая претила ему. Он знал, что Дин сдержал своё обещание: весь день дверь в его камеру была открыта, лишь около десяти часов вечера раздавался щелчок замка. Он знал и золотое правило при захвате заложников, спасшее не одну жизнь: никогда не спорь с похитителем, делай всё, что он скажет. Но совершенно не думая о сохранении своей жизни, он делал всё наперекор. В первый день никто не заглянул к Эндрю в течении всего дня, вечером просто заперли дверь, из чего он заключил, что в его «апартаментах» расположены камеры видеонаблюдения. В этом вообще-то не было ничего удивительного или оскорбительного, но он разозлился ещё больше — как будто он был недостаточно зол на своих похитителей! Еду ему тоже никто не принёс, и голод сделал его ещё более упрямым, хотя тихий голос разума раздавался, укоряя, в глубине его сознания. На следующий день всё оставалось так же: замок щёлкнул, открываясь, а потом закрываясь, Эндрю остался внизу, снова никто не пришёл к нему, даже чтобы принести еду. С голодом он ещё мог справляться, но пугающие сомнения в правильности выбранного пути снова и снова появлялись в его голове. Спустя ещё сутки — вероятно, утром — после привычного ещё щелчка замка дверь неожиданно открылась, и на пороге появилась Дейзи. Вид у неё был весьма недовольный, а в руках она несла сандвич в пластиковой коробке. При виде него Эндрю сглотнул слюну, но постарался выглядеть максимально равнодушным. Дейзи, впрочем, проходить в камеру не стала: оставшись на пороге, она резким движением бросила Эндрю коробку с едой. Несмотря на голод, инстинкты Эндрю всё ещё служили ему верой и правдой, так что у него получилось не ударить в грязь лицом и поймать коробку. — Ну… спасибо. Она поморщилась. — Не стоит благодарности, — проворчала Дейзи. — Мне не очень-то приятно подкармливать того, кто считает ниже своего достоинства сидеть с нами за столом. Но пока в планы начальства не входит твоя смерть, приходится. Поражённый абсурдностью ситуации и её словами, Эндрю, несмотря на всю неуместность, расхохотался. Он смеялся долго, заливисто, запрокинув голову и не в силах остановиться. Неужели она и правда не понимала, что он чувствует по отношению к своим похитителям? Что он должен чувствовать? Действительно в его нежелание садиться за стол с убийцами и похитителями она приписывала лишь неуёмной гордыне? Он бы не удивился, если бы, отсмеявшись, обнаружил, что к его голове приставлен ствол. Поэтому глаза открывал осторожно, сперва один… Ничего такого не случилось. Ах да, она же сказала, что его смерть пока не входит в планы… Но вот выражать недовольство Дейзи не воспрещал никто, и она его прямо-таки излучала. — Так меня еще ни на один ужин не приглашали. — Снова эти странные чёртовы интонации, словно он флиртовал с незнакомкой в клубе! Но Дейзи не была незнакомкой: она спасла ему жизнь, лечила и кормила его, а также была наёмной убийцей. Это было намного больше, чем ему бы хотелось знать о какой-либо из женщин. И уж конечно, он слишком ненавидел её, как и их всех, чтобы флиртовать. Тем более что её ничем таким явно не проймёшь. — А я и не приглашаю, — отрезала она. — Я ставлю тебя перед фактом: если ты не будешь есть наверху, больше никаких сандвичей. Но нам нельзя допустить, чтобы ты умер от голода, поэтому в следующий раз я приду не одна, мы свяжем тебя, вставим распорки в рот и будем кормить. Эндрю хотел бы перевести всё в шутку, но она абсолютно точно не шутила. Они вполне могли это сделать. Он всё же усмехнулся, хоть и не слишком весело. — Звучит не слишком сексуально. — Вообще не сексуально, — согласилась она. — Но как гостеприимные хозяева, мы прислушиваемся к мнению нашего гостя. Так что у тебя есть немного времени, чтобы поразмыслить и сделать выбор для себя. Она ушла, оставив его в некотором замешательстве и с сандвичем. В одном их намерения были Эндрю понятны: ни в коем случае не позволить ему умереть. Пытки и добыча информации, похоже, тоже не входили в их планы. Но зачем он им? Почему они держали его здесь, почему дали волю… некоторое её подобие? Ни о чём подобном он не слышал за всю свою карьеру. Обычно похитители не были столь прохладно-любезны со своими жертвами, если только не были законченными психопатами, а эта компания совершенно определённо не имела ни одного психопата. Все они были абсолютно прагматичными, рассудительными людьми, отличными исполнителями. Лучшими солдатами, какими только могла бы обладать любая из армий мира. Им было всё равно, что будет с ним, лишь бы он не сбежал и не умер — пока не поступит приказ. Если им велят отпустить его на все четыре стороны, они сделают это; если прикажут убрать его, они без раздумий его убьют. Если кому-то невидимому, недосягаемому, но распоряжающемуся отныне его жизнью с помощью этих марионеток, захочется, чтобы он до самой смерти жил в этом подвале, то он закончит свои дни здесь. Но Эндрю была невыносима мысль о том, что он, как и эти люди без совести, чести или сострадания, должен играть по правилам далёкого незримого кукловода. Так что, дожёвывая свой сандвич, он уже знал, что выйдет отсюда наверх, как они и велели. Но только для того, чтобы больше никогда сюда не вернуться. И даже если это будет стоить ему жизни, он попытается найти выход. В вынужденном безделье они коротали время, играя в покер. Все трое прекрасно умели блефовать и упражнялись друг на друге, лениво проигрывая свои гонорары. Больше особо заняться здесь было нечем. Время от времени они упражнялись в стрельбе — как будто кто-то из них мог потерять этот навык, въевшийся под кожу, проросший в нервные окончания, ставший чем-то столь же естественным, как дыхание; иногда читали книги или смотрели фильмы. Приличную часть времени ещё недавно занимал уход за их невольным гостем, но теперь он оправился настолько, что начал дерзить, и свободного времени у них снова прибавилось. Каждая из них умела ждать. В ожидании нужного объекта, в беспокойной полудрёме до мгновения, когда нужно было нажать на спусковой крючок, проходила значительная часть их жизни. Но это ожидание нельзя было сравнить с тем, к которому они привыкли: работая, поджидая жертву, они были охотниками в засаде, сейчас же это больше походило на то, что они стали обитателями заколдованного замка Спящей Красавицы. Время тянулось раздражающе медленно, один день был похож на другой, вместо того, чтобы бурлить от адреналина, как во время заданий, их кровь, казалось, густела с каждым часом, превращая их в таких же медлительных насекомых. Норны*, думала Кейт, когда они склонялись над своими картами, сидя вокруг стола. Подобно этим старухам, они владели нитью жизни вверенного их заботам федерала, но и их собственные жизни трепетали на натянутых нитях, собранных в незримый жёсткий кулак. Если Кречет пытался показать им, каким может быть тюремное заключение, он почти добился своего. Каждая из них была готова взвыть от этого надоевшего безделья. — Ты так и сказала? — хохотнула Кристина, когда Кейт пересказала им свою сегодняшнюю встречу с федералом. — Ага. Но если он станет упорствовать, поможешь мне? Мы должны доказывать свои слова делом. — Нет уж! — Она бросила свои карты на стол и откинулась на спинку стула. Кейт и Мередит последовали её примеру. — Но я с удовольствием посмотрю, как ты это делаешь. Можешь напомнить ему, что он обязан тебе жизнью. — Я думаю, он не так высоко её ценит и слишком принципиален. А ещё у него дурацкое чувство юмора, — заметила она, вспоминая странные шуточки их пленника. В другой обстановке они легко бы сошли за флирт. Он шутил, когда его укусила змея, и змеиный яд стремительно стал распространяться по организму; уже в полубессознательном состоянии он болтал что-то о поцелуях. Шутил, когда Кейт приходила, чтобы сделать укол или поменять ему капельницу. Едва ли он осознавал в те моменты, где он, и кто перед ним, но болтал и болтал, едва ворочая языком. Это всегда несколько обескураживало её. Но сейчас он едва ли вспомнил бы хоть слово из того, что говорил тогда. — Да уж, не каждый способен сохранить какое-нибудь чувство юмора, когда его сажают в подпол, — заметила Кристина, тасуя карты. Кейт, по правде говоря, карты надоели до смерти, но заняться здесь было особенно нечем, и к тому же ей нравилось, что Кристина понемногу начала снова улыбаться и говорить с ними: смерть Элизы, к тому же, такая жестокая, сильно подкосила её. Никто из них и подумать не мог, что она так сильно привязалась к неуравновешенной наркоманке. — Сам виноват, — проворчала Мередит, поджигая сигарету; она предложила закурить и им, но обе они жестом отказались. — Жаль, мы и его дружка не прихватили. Слишком уж упрямо они шли по нашему следу. — Стоит отдать им должное: они смогли на него напасть. — Для смышлёных копов это несложно: сравнить парочку оброненных гильз, послушать, что говорят люди вокруг, сложить два и два. Ну а с нашей Вороной, да упокоится она с миром, даже слепой мог выйти на нас. Она ведь не хлебные крошки разбрасывала, а самые настоящие булыжники. — Хочешь сказать, у «Блэк Бёрдз» такая отвратительная система безопасности? Или что все остальные копы на свете не смышлёные? — оскалилась Кристина. Карты из её руки выпали на стол, рассыпались веером. Кейт напряглась. Зря Мередит упомянула Ворону, ох, зря… Что-то теперь будет? Но Мередит оставалась спокойной, будто говорила о погоде. — О, нет! Система безопасности «Блэк Бёрдз» — вернее, система заметания следов — идеальна. Для человека, который мыслит стандартно и работает по протоколу. Для того, у кого нет личного интереса. А у этих парней или, по крайней мере, у нашего дорогого гостя он, похоже, имеется. — Мередит выпустила в воздух идеально ровное колечко дыма. Кристина и Кейт уставились на неё. — С чего ты взяла?! Откуда ты знаешь?! — одновременно воскликнули они. Она хмыкнула. — Вы что, в самом деле, никогда не обращали внимания на то, как он смотрит? Даже когда он в наручниках, он выглядит так, как будто в наручниках кто-то из нас, а он — руководит допросом. И поверьте, если только у него будет хотя бы малейший шанс, мы быстро поменяемся с ним местами. Думаю, именно поэтому его и приметили, и хорошо. И хорошо, что в службе безопасности работают люди повнимательнее вас. Кристина снова взяла карты в руки, отрешённо перетасовала их и раздала. Похоже, она потеряла всякий интерес к игре, хотя Кейт надеялась отыграть у неё свои пятнадцать долларов. — Я думала, ты только на войне была, а ты ещё, оказывается, имела дело с федералами? — спросила она Мередит, разглядывая свои карты. Шансы её были невелики. — Слава богу, нет. Но увидеть довелось многое и со многими людьми познакомиться на этой самой войне. И ничто так не сближает людей и не заставляет учиться у других, как война. Если вы на одной стороне, конечно. Хотя, — подумав, добавила она, тоже пристально вглядываясь в карты в руках, задумчиво оглаживая кончиком пальцев потрёпанный картон, — учиться можно и у тех, кого считаешь своим врагом. И я училась. Это не один раз спасло мне жизнь. Кейт и Кристина дружно покивали, будто усвоили урок, обменялись понимающими взглядами, и Кристина едва заметно закатила глаза. Обычно Мередит была весёлым и лёгким человеком, несмотря на свою довольно тяжёлую жизнь и специфическую профессию, но иногда она становилась чрезмерно задумчивой и начинала читать им нотации с высоты своих лет. Их разделяло то, что в прошлом Мередит, как и Гаррет, была военным. И это сближало Мередит с Гарретом, особенно сейчас, их маленький и очень обособленный мирок был потрясён и наполовину разрушен ликвидацией Вороны и вынужденным затворничеством в этом доме, имеющем общее и с загородным коттеджем, и с военной базой, и с тюрьмой. И будто незримый разлом лёг между ними, которого прежде не было. Или он был всегда, но ощущаться стал только сейчас? В любом случае, Мередит в дни после гибели Элизы много времени проводила с Кречетом за закрытыми дверями; можно было бы подумать что угодно, если бы они не знали, что близкие сношения между исполнителями и координаторами жестоко пресекаются, а ни Гаррет, ни Мередит не были способны настолько потерять голову. Объяснение было только одно: они работали вместе, а это значило, что Мередит не была больше абсолютно одной из них. И это напрягало, как будто она могла выдать их Гаррету, хотя никто из них, в сущности, ничего предосудительного не делал. Они просто болтали, а болтать им не запрещалось. — Зачем парня держат здесь, ты знаешь? — задала Кейт вопрос, который, по правде сказать, мучил её со дня смерти Элизы. Они могли оставить его в подвале горящего дома, но не сделали этого. Они могли позволить ему умереть от укуса змеи, но вместо этого потратили немало времени на то, чтобы вылечить. — Ну, ты первая бросилась отсасывать яд, — напомнила ей Мередит. — Так меня никто и не остановил. Она сама задавалась вопросом, почему вместо того, чтобы ждать от Кречета команды или попросту не обратить внимание на случившееся, она оказала первую помощь федералу, причём рискуя, может быть, собственной жизнью. Это был глубоко живущий в ней инстинкт, о котором она давным-давно позабыла. Тень доброй девочки, которой она когда-то была. Она никогда не думала, что та ещё жива. — Ты говоришь, — медленно начала Кристина, — что он явно что-то против нас замышлял, но он ещё жив, а Элиза, которая была членом нашей команды, мертва? Почему так? Чем этот чёртов коп ценнее неё?! — теперь она почти кричала. Кейт медленно два дважды вдохнула и выдохнула через нос. Ну вот, снова одно и то же. Когда она думала, что эта рана Крис зажила, оказалось, что она свежа, как в первый день. Глаза Кристины недобро сверкали, и Мередит ответила ей таким же недоброжелательным взглядом исподлобья. Что с ними стало? Конечно, они никогда не были подругами — в «Блэк Бердз» любые сердечные человеческие привязанности пресекались на корню, хотя изредка случались и исключения — и даже напарниками не были в привычном смысле этого слова, но они всегда понимали друг друга, жили на одной волне, говорили на одном языке. Они были идеально работающим механизмом, в котором все детали были отлично подогнаны и взаимозаменяемы; теперь этот идеальный механизм разладился, он трещал, звенел и рокотал и, кажется, грозил совсем развалиться. Из-за этого они и угодили в эту ловушку посреди пустыни, совсем как прокаженные. — Вероятно, потому что он полезнее Вороны, — с твёрдой безжалостной уверенностью сказала Мередит. — И даже от федерала меньше беды, чем от безумной зависимой убийцы, у которой на руках, кстати, именно из-за вашей открытости и отсутствия здравого недоверия, было слишком много козырей. Если бы Кречет не сделал то, что сделал, возможно, мы были бы сейчас не здесь, а готовились к электрическому стулу. Что же касается нашего гостя, у меня есть некоторые соображения, но я в них не совсем уверена. И она замолчала. Карты были забыты, Кристина и Кейт обратились в слух. Но Мередит не спешила продолжать, и тогда Кристина недовольно цыкнула на неё. — Какие? Мередит как будто не заметила её тона, словно сама Крис была копом, а Мередит попала к ней на допрос. — Возможно, его хотят завербовать. Хотя как по мне, это бессмысленно: слишком он верный своим идеалам, своей работе, тому, что считает своим долгом. — Она фыркнула, словно в этом было что-то необычное и предосудительное. — Может быть, его хотят обменять или использовать в качестве приманки или весомого аргумента. Когда он появился в дверях, щурясь от более яркого, чем в его камере, жёлтого — а как же иначе в этом проклятом месте? — света, три сидящие за столом молодые женщины замолчали, как будто говорили о нём. Хотя с чего бы им говорить о нём? Почему вообще ему в голову пришла эта идиотская мысль? Может, они обсуждали свои очередные злодейские планы — ведь как никогда они были похожи на склонившихся над котлом отвратительных ведьм, вершащих чью-то судьбу, готовящихся безжалостно оборвать нить чьей-то жизни. Правда, стоило отдать им должное: они были довольно симпатичными, все трое, но это никак не отменяло того, чем они занимались. И это одним махом перечеркивало любую прелесть в их внешности. Однако, присмотревшись, он увидел между ними на столе раскиданные карты, как будто он прервал своим появлением их игру, и это немного охладило его сознание, и три женщины стали всего лишь женщинами, хоть и преступницами, но сходство с ведьмами пропало. Эндрю настойчиво говорил себе, что выгнали его из подвальной камеры не голод или ужасное гнетущее чувство, которое он начал испытывать в подземелье, а необходимость действовать, желание найти способ удрать отсюда. Он не мог смириться с тем, что отдавшись на милость этих людей, потакая своей гордости, он уморит себя голодом и никогда не накажет этих ублюдков, никогда не найдёт убийцу Сесиль. Он хотел отомстить даже за смерть Элизы, хотя она была всего лишь такой же убийцей, просто менее удачливой; больше всего ему хотелось упечь за решётку Дина, этого развесёлого ублюдка — а может быть, он удостоится чего-то похуже тюремной камеры. Ощущение будто он попал в одну из комнат университетского кампуса, обескуражило его, заставило на мгновение остолбенеть. Когда его помещали в камеру он, видимо, был без сознания, или во всяком случае, в таком состоянии, что не запомнил ничего — а если и запомнил, то счёл эти смазанные воспоминания всего лишь горячечными сновидениями, не имеющими ничего общего с реальностью. Но медленно идя по ступенькам, Эндрю ожидал увидеть как минимум обиталище Джеймса Бонда, напичканное различным оборудованием, спартанское и тёмное. Но несмотря на абсолютное отсутствие окон — а как иначе, убежище ублюдков ведь было вырублено в цельной скале, это-то ему не приснилось — светлая и неожиданно уютная гостиная продолжалась небольшой, но удобной кухней, их разделяла уставленная разноцветными чашками барная стойка. Из гостиной куда-то вели несколько дверей, и сердце Эндрю забилось чаще, когда он понял, что одна из них определённо ведёт наружу. К свободе. Дело было за малым: выяснить, которая именно, и найти способ её открыть. И выжить при этом. — Ого, какие гости! — воскликнула одна из девушек. Та, которую он знал, как Дейзи, его главная тюремщица и, похоже, спасительница, промолчала. Третья женщина, имя которой он забыл, пристально наблюдала за ним. Она отлично знала, кто он, и от неё не укрылся пытливый взгляд, который он бросил на запертые двери. — Все двери на кодовых замках и отпечатках пальцев, — предупредила она. — Вам не открыть их и не покинуть нас, пока мы вам этого не позволим, мистер Питерс. Она говорила вполне вежливо, но с таким осознанием своей власти над ним, превосходства, хотя заключалось оно лишь в том, что их было больше, они были лучше вооружены и не стеснялись нарушить сразу несколько законов нескольких государств, что у Эндрю кровь стала закипать. Он ответил ей, чтобы ответить в том же духе, но вовремя остановился, понимая, что так недолго и пулю в лоб схлопотать. А он выжил после похищения и чертового укуса чертовой змеи вовсе не за этим. Поэтому он сделал глубокий вдох и просто проигнорировал её слова, направившись в кухню, к холодильнику, в поисках съестного. Проходя мимо стола, увидел, как девушки вернулись к своим картам — но в спину ему донеслось насмешливое хмыкание, от которого волоски на теле встали дыбом. Он словно повернулся спиной к распахнутому вольеру с дикими кошками. — Я пока никуда и не собираюсь, — процедил он. — Полагаю, я должен найти себе пропитание где-то здесь? — поинтересовался Эндрю, хотя уже сомневался, что сможет проглотить хоть кусочек. Но он должен был быть в форме и найти способ выбраться отсюда, что точно не удастся сделать, если он совсем ослабнет. — Ещё бы! Наша кухня к вашим услугам, — радушно произнесла она. — Сигареты в боковом шкафчике, там достаточный запас. Полагаю, вы курите? — В нашем деле без этого никуда, как и в вашем, — сухо ответил Эндрю, в душе чувствуя отголоски благодарности: курить хотелось до умопомрачения. — Видите, мы всё-таки немного похожи, мистер Питерс. Надеюсь, это облегчит наше сосуществование. — Похоже, она одна решила вести с ним беседу, да ещё так непринуждённо, словно они были всего лишь случайно встретившимися постояльцами одного отеля или пассажирами одного круизного лайнера. — Меня зовут Лора, кстати. — Я привык быть честным, поэтому не буду говорить, что мне приятно. Дейзи и ещё одна девушка, заулыбались, Лора же совершенно искренне рассмеялась, не скрываясь. Эндрю тем временем добрался до спасительного шкафа с сигаретами — запас здесь был действительно внушительный — и в предвкушении вынул сигарету из пачки. Может быть здесь и травка имелась? Наверняка: убийства и наркотики всегда ходят бок-о-бок. Ему бы не помешал сейчас косячок, чтобы немного расслабиться, прочистить мозги… Но тут же Эндрю напомнил себе, где он находится, что он вовсе не в безопасности, что это дружелюбие — притворное. Спички и зажигалки были тут же, выбрав одну, он покрутил головой, не понимая, что ему делать дальше: ему ясно дали понять, что ему не покинуть этот странный дом. — И как здесь?.. — привлёк он внимание дам и взмахнул сигаретой. — Курите здесь, тут хорошая вентиляция. Надеюсь, вы не думали, что ради того, чтобы не дышать табачным дымом, мы откроем перед вами двери? — Это было бы слишком просто, а я не такой дурак. Больше они не обращали на него внимание. Эндрю закурил, чувствуя, как понемногу успокаивается — насколько, конечно, было возможно в его почти безвыходном положении. Он думал о том, как мало нужно после лишений для того, чтобы почувствовать себя человеком: еда, сигареты, перекинуться парой слов с другим человеком — пусть даже с тем, кого люто ненавидишь; эфемерная свобода, даже если она заключается всего лишь в возможности покинуть замкнутое подземелье. И как легко, сосредоточившись только на удовлетворённых базовых потребностях, позабыть о таких вещах как справедливость, долг, честь. Эндрю чувствовал это в себе. И пусть он знал, что на самом деле никогда не откажется от попыток сбежать, от идеи возмездия, но сейчас, когда он почему-то радовался сигарете и сомнительному обществу, сосредоточиться на его главных задачах было гораздо сложнее, чем когда-либо. Поняв, что может распоряжаться на кухне как ему заблагорассудится, Эндрю нашёл в морозилке замороженные наггетсы, в ящике для овощей — свежие помидоры, и соорудил себе нехитрый обед, который, впрочем, показался ему вкуснее всего, что он пробовал в жизни. Он отметил про себя, что, вероятно, кто-то время от времени покидал это убежище хотя бы для того, чтобы пополнить запасы продовольствия. Или у них были подручные, снабжавшие беглецов свежими овощами. Так или иначе, это увеличивало его возможность встретиться с людьми, не принадлежащими к братству наёмных убийц, а значит и передать весточку Рону или сирийцам или хоть кому-нибудь. Пока Эндрю обедал, сидя за барной стойкой, Дейзи и Лора затеяли игру в джин, а третья девушка уткнулась в планшет. При виде его у Эндрю даже руки зачесались: вот бы заполучить его хотя бы на пять минут! Скорее всего, интернета здесь не было, но был доступ к локальным спутникам или иной системе связи, и он мог бы попытаться воспользоваться этим. Его познания в области сетевых технологий были весьма поверхностными и отрывистыми, но попытаться определённо стоило. От этого зависела его жизнь. На проклятую сирийскую пустыню спустилась ночь, но об этом он узнал только по сменявшимся цифрам на электронном циферблате. Он почти весь день провёл за барной стойкой, не совсем понимая, как ему обустроить свой быт на то, как он надеялся, недолгое время, что ему придётся провести здесь: он не мог чувствовать себя комфортно в обществе преступниц, поэтому не мог заставить себя переместиться в гостиную на диван и включить телек, но и возвращаться в своё подземелье Эндрю не хотелось до зубовного скрежета. Кроме того, когда голод и желание надышаться свежим воздухом уступили место иным чувствам, к нему вернулось его упрямство, и ему просто ужасно не хотелось уступить им — а добровольное бегство в ненавистную камеру Эндрю считал именно позорной уступкой. Девушки же занимались своими делами и совершенно не обращали на Эндрю внимание. Он ещё раз поел, выпил кофе — превосходного, надо сказать, а затем позволил себе принять ванну. Ему всё ещё казалось нереальным, что никто не отслеживает каждый его шаг, что он волен ходить по дому и делать, что ему вздумается, но окон в этом убежище не было, двери действительно были надежно заперты, а остальное в нём, похоже, никого не интересовало. Когда он вернулся из ванной, девушек в комнате уже не было, но откуда-то из недр этого странного дома раздавались звуки выстрелов, из чего Эндрю сделал вполне логичный вывод, что убежище это не ограничивалось лишь жилыми комнатами, но содержало в себе и оружие, и технику, благодаря которым он мог бы выбраться. Проблема была только в том, что шансы добраться до всего этого были ничтожно малы. Он так и просидел остаток дня в кухне на довольно твёрдом барном стуле, прислушиваясь сперва к выстрелам, затем к тишине, надеясь, что кто-то из девушек забудет в комнате планшет или телефон, и одновременно смеясь над собственной наивностью. Он встретил ночь один в комнате, никто из его надзирательниц так и не вернулся, и на какой-то миг Эндрю даже подумал, не привиделись ли они ему. Телевидение здесь ограничивалось парой арабских каналов, и Эндрю, конечно же, не понял ни слова, и довольно внушительной подборкой фильмов, к которым у него не лежала душа. По правде сказать, он провёл довольно много, переключая каналы в надежде, что хотя бы на одном из них мелькнёт его лицо вкупе с объявлением о похищении, пусть бы даже Эндрю не понял ничего. Глупо, наверное, было надеяться на это: ФБР не то заведение, которое будет разыскивать своих агентов с помощью фотографии на пакете молока**. Однако самые нелепые варианты избавления из этого плена больше не казались Эндрю нелепыми или нереальными; больше того, теперь казалось, что лишь какая-то случайность или иначе — чудо и способны помочь ему выбраться. Разве это не будет лишь логическим продолжением того, что уже с ним произошло: он нелепо потерял напарницу, и поиски её убийцы завели его в Сирию, он снова случайно остался без напарника и был похищен лже-мусульманками, он стал невольным свидетелем разборок внутри банды, но почему-то ему оставили жизнь, потом его укусила ядовитая змея, и он чуть не умер, а в конце концов оказался заперт в настоящем змеином гнезде. Новая нелепость или случайное стечение обстоятельств может стать ключом к его свободе. Но всё-таки он был не девочкой-мечтательницей, а федеральным агентом, и не мог сидеть сложа руки. Пробыв достаточно долго один и уверовав, что девушки разошлись по своим комнатам или где там они обитали, Эндрю подобрался к столь манящей входной двери и принялся обследовать её. На двери действительно оказался кодовый замок с отпечатком пальца — хотя удивительного в этом было мало. Эндрю со вздохом потер лицо. Знать бы, принимает ли система отпечатки пальцев всех жильцов или, к примеру, только Дина… Он тут же тряхнул головой и усмехнулся. Что бы он сделал, если бы знал, что всех? Зажал бы Дейзи в углу и отрезал бы палец, чтобы воспользоваться им, как ключом? Ну бред же… Его стремление освободиться и наказать преступников было велико, но он ещё не обезумел до конца. Но мысль текла сама собой, и вдруг Эндрю вспомнил случайное прикосновение к мозолистой ладони девушки. Реагирует ли датчик на мозоли? Какие глупости! — Стоило ожидать, что рано или поздно мы застанем вас у дверей. Но я не думала, что вот так сразу. От звука голоса, прорезавшего тишину, Эндрю даже подскочил на месте. Ещё более удивительным и странным было то, что говорила Дейзи, словно материализовалась из его мыслей. А от того, что она стояла спиной к единственному источнику света, и её лица почти не было видно, Эндрю было ещё неуютнее. Через несколько мгновений он опомнился и сказал себе, что это всего лишь одна из похитивших его девушек. Чего ему ещё бояться? Если они не убили его до сих пор, едва ли она собирается сделать это сейчас. — Странно, что вы предполагали, что я буду долго ждать. Сколько, по-вашему? Он увидел, как Дейзи пожала плечами, но её лицо по-прежнему оставалось в тени. — Я думала, федеральные агенты осторожнее и более расчётливы. Некстати Эндрю вспомнил Сесиль. Была ли она так же неосторожна, как и он сейчас, позволила ли себе отвлечься, чтобы перекинуться парой слов со своей убийцей? И для чего Дейзи сейчас забалтывает его? Единственными источниками света в большом тёмном пространстве была лампа над барной стойкой, светильник в дальнем конце коридора, где, как предполагал Эндрю, были жилые комнаты, и зеленоватая подсветка замка у него за спиной. Сколько бы раз он ни пытался представить момент гибели Сесиль, ни разу он не ощущал его так живо, как сейчас. С виду Дейзи была безоружна и вела с ним скучную светскую беседу, но инстинкты Эндрю говорили иное. Волоски на руках встали дыбом. — А я думал, вас не удивит, что я попытаюсь сбежать. Мне казалось, вы все здесь на редкость логично мыслите и способны посмотреть правде в глаза. Ваш начальник не стесняется в выражениях и, похоже, не привык ничего скрывать и не ждёт ничего подобного от других. — Дин нам не начальник, — резко ответила она, сразу поняв, о ком он говорит. — Он один из нас, не лучше и не хуже, просто он… — Конечно, он был их начальником, вот только Дейзи почему-то было отчаянно неприятно это признать. — Все мы здесь одинаковые, и ты не так далеко от нас ушёл, как бы тебе ни хотелось думать. Ты жив и не заперт в камере — это уже достаточно неплохо. Тебе стоит радоваться и этому, к тому же, это вовсе не мелочи. Имей терпение и не гневи зря Дина, не вынуждай никого из нас прибегнуть к радикальным мерам, — она выразительно кивнула на замок у него за спиной, — и тогда, может быть, всё разрешится весьма благополучно. Она говорила с небрежной уверенностью, но её слова не укладывались в голове Эндрю. Никто не похищает людей ради развлечения или потому что так сложилось, тем более такие серьёзные ребята. И Дейзи отлично знала это. И её уверенность в том, что для него всё может закончиться неплохо, должна была быть подкреплена чем-то более веским, чем желание усыпить его бдительность и избавиться для проблем для себя. — Ты что-то знаешь? — Нет, кроме того, что ты здесь вынужден делать то же, что и мы все: ждать. — Ты что-то знаешь! Зачем вы похитили меня и зачем держите здесь? Почему позволили выходить и передвигаться по вашему… дому? Неужели не думали, что я попытаюсь убежать или убить кого-то из вас, а может быть всех? Почему не оставили где-то под ударной дозой хлороформа или вовсе не прикончили? Тут Дейзи вдруг рассмеялась. — Слишком много вопросов. На большую часть ответы я знаю не лучше тебя, а если бы и знала, то не ответила бы. Мы не друзья, помнишь? Моё дело проследить, чтобы ты не доставил хлопот нам и неприятностей себе. Надеюсь, ты понял меня, и больше возле дверей тебя никто не увидит. Некоторые из нас стреляют прежде, чем спрашивают. Тебе пора вернуться в камеру, — более серьёзным тоном, в котором не было ни намёка на смех, сказала она, — если ты хочешь завтра снова её покинуть. Сперва Эндрю едва не вспылил: этот покровительственный тон вызывал в нём жгучее неконтролируемое раздражение. Между ним и свободой сейчас стояла только эта девчонка и эта дверь, пусть и с замысловатым замком; возможно, он бы и придумал, как с ним совладать, если бы только у него было больше времени. Дейзи была одна и безоружна, он был сильнее её, но что дальше? Его обычная граничащая с безумием решимость, которой он прославился и которая часто позволяла ему делать своё дело лучше других, вдруг сменилась нетипичной для него рассудительностью. Если он поступит так, как велели ему инстинкты, не сделает ли он хуже? Если Дейзи поднимет шум, ему больше не позволят выйти из подвала, а одна мысль об этом заставляла его задрожать. — Ладно, — примирительно проворчал он, вскинув руки ладонями вперёд. Но этот жест не впечатлил Дейзи. Она немного посторонилась, чтобы пропустить его вперёд и убедиться, что он отошёл от заветного замка. У Эндрю было крайне неприятное ощущение, что его ведут под конвоем, но поделать с этим он ничего не мог. На середине комнаты он вдруг остановился и обернулся. Теперь скудный свет падал ей на лицо, и Эндрю сумел разглядеть нахмуренные брови, тёмные круги под глазами, резкие складки у рта. Дейзи выглядела очень уставшей; если бы он был более глупым или более впечатлительным, что, впрочем, одно и то же, то сказал бы, что это порочный и преступный образ жизни Дейзи наложил отпечаток на её внешность. Но он хорошо узнавал эти признаки: усталость, плохой сон, бесконечные стрессы. Едва ли её слишком мучают угрызения совести — этот тип профессиональных преступников он тоже хорошо знал. Но на одно Эндрю не мог закрыть глаза: так или иначе, Дейзи спасла ему жизнь. — Я так и не поблагодарил тебя. — Глаза Дейзи расширились. Он продолжил: — Дин сказал мне, что ты оказала… первую помощь, когда меня укусила эта тварь. Я знаю, что мы не друзья и никогда ими не станем, но спасибо. Несмотря ни на что. Складки на лбу Дейзи несколько разгладились. Когда он остановился, она наверное ждала от него нападения или попытки к бегству, и его слова явно удивили её. — Не за что. Не думала, что Дин расскажет тебе. Я ничего особенного не сделала: ты был нужен живым, вот и всё. Ну и, — она чуть повеселела, — в школе я была девочкой-скаутом, это скорее рефлекс. Он усмехнулся, хотя и понимал, что почти наверняка это ложь, как и всё, что она могла сказать о себе. — А ты, кстати, нёс какой-то бред про поцелуи. — Что? — опешил Эндрю. Он ничего такого не понял. — У тебя был шок, — терпеливо пояснила она. — Большинство людей теряет самообладание, когда в пустыне их кусает змея. А потом яд начинает действовать, довольно быстро… Так что это ничего. Я не помню толком, что ты говорил. Так, если ты хотел спросить. Но он не хотел. Возможно, у него правда был шок, или действие токсинов дошло до его мозга слишком скоро. Но даже если и так, говорить о поцелуях с нею посреди пустыни всё равно казалось Эндрю слишком интимным — а потому катастрофически неуместным. Он радовался, что не помнит этого, и надеялся, что и Дейзи забудет. — Всё равно спасибо. Я умею ценить такое. Она прищурилась. Холодок пробежал по спине Эндрю при напоминании о том, что она всё-таки была снайпером. — В отличие от Элизы, я не употребляю ничего тяжелее марихуаны, и мой разум чист. В отличие от Элизы, я не поведусь на добрые слова. Эндрю вскинул брови. — Я вовсе не это имел в виду. Я просто… — А чего он, собственно, оправдывается перед преступницей, которую предпочёл бы видеть за решёткой? Он махнул рукой и широким шагом пошёл к дверям своей камеры, уже не испытывая такой уж неприязни к подземелью. Во всяком случае, там ему не приходилось улыбаться убийцам. _________________________________________________ *Норны — в скандинавской мифологии три женщины, волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы людей и богов. **…будет разыскивать своих агентов с помощью фотографии на пакете молока — акция, в соответствии с которой фото детей США находящихся в розыске, размещали на пакетах молока.