Мишень

Глаза ему больше не завязывали, да и в этом, в сущности, не было необходимости — их путь пролегал по пыльной жёлтой дороге через жёлтую пустыню мимо крошечных полузаброшенных или, во всяком случае, выглядевших весьма неказисто деревушек. Даже если бы он твёрдо вознамерился запомнить дорогу, им не встретилось ни единого указателя направления, а уж попробовать сбежать, чтобы брести через пустыню, означало всё равно что собственноручно подписать себе смертный приговор. Они ехали в оглушительном молчании, лишь мужчина за рулём время от времени принимался насвистывать то один, то другой незамысловатый мотивчик, но этот жизнерадостный звук как будто умирал, впитываясь в недобрую тишину. Эндрю понимал, почему всё было так, ему было не по себе от событий, невольным свидетелем которых он стал. Помимо всего прочего, он не переставал думать о том, что если уж Дин был столь безжалостным по отношению к своим, чего ему самому ждать от этого ублюдка? Признаться, его даже немного удивляло, что его не пристрелили и не сожгли вместе с этим домом, а потащили за собой. Стали бы они делать это, чтобы замести следы? По всей видимости, эти люди владели этим искусством в совершенстве, у них не было нужды выбрасывать его посреди пустыни. Однако всё это были лишь его догадки, и он понимал, что всё может измениться в любое мгновение. Самым странным было то, что Эндрю понимал этих девушек, это тягостное молчание, пропитанное настоящей, искренней скорбью. Они были ему если не врагами, то опасными противниками, он не сочувствовал им, но понимал их чувства. С ним такого не случалось ни разу, но он знал многих агентов, которым случалось во время задания потерять напарника или даже стать свидетелем его гибели, а после бесконечно корить себя за то, что не помогли, не уберегли. На них всегда было жалко смотреть: от них будто бы оторвали кусок, и они больше не могли найти себе места. Впрочем, он сам в некотором роде испытал нечто подобное, когда погибла Сесили. Его, правда, не обременяло чувство вины, зато сжигала такая ярость, что он забывал о правилах и собственной безопасности. В общем-то, именно это и привело его сюда, в невзрачный пикап, в компанию киллеров. Автомобиль неспешно катил по дороге сквозь пустыню, иногда им попадались похожие невзрачные, потрёпанные машины, и их принадлежность казалась Эндрю весьма сомнительной; иногда встречные автомобили несмело прижимались к обочине, пропуская пикап — явно гражданские, боящиеся собственной тени в этой переполненной солдатами всех мастей стране. Пару раз встретились даже военные автомобили, и тогда Дин прибавлял газу, так что Эндрю не успевал разглядеть, к какой армии принадлежала техника. Да и что ему с того? Пустыня вокруг них была расчерчена невидимыми границами законности и беззакония, задыхающегося от навалившихся проблем официального государства и радикального эфемерного анклава фанатиков, и над всем этим властвовала война. Дина и девушек это, казалось, ничуть не волновало, они следовали одним им ведомым путём и, похоже, он был безопасен. Возможно, это был единственный безопасный путь через пустыню, так что, как это ни парадоксально, вполне возможно, что Эндрю был в большей безопасности внутри пикапа с убийцами, чем вне его. Мелькнули величественные светлые силуэты; быстро повернувшись к окну, Эндрю узнал развалины древней Пальмиры: останки дворцов и храмов, припорошенные песком колонны. Последнее напоминание о древней цивилизации, некогда властвовавшей в пустыне. Но и это пристанище призраков потревожила война: несмотря на скорость, с которой двигался автомобиль, Эндрю заметил на мраморе следы от осколков и пуль. На несколько мгновений собственные горести отошли на второй план по сравнению с бессилием древней цивилизации перед новой войной. Но когда Пальмира осталась позади, мозг его снова лихорадочно заработал. Теперь он по крайней мере представлял, в каком направлении его везут… Он вспомнил всё, что слышал о Пальмире и территории вокруг неё за то недолгое время, что был в Сирии. И хотя он не слишком вдавался в подробности, считая, что это для него не имеет никакого значения, кое-что ему запомнилось. Главным образом то, что это фактически была ничейная земля: законные сирийские власти почти потеряли над ней контроль, но всё ещё не отдали её во власть фанатиков, и главным образом здесь не было никого и ничего, лишь время от времени происходили стычки между солдатами враждующих армий. Мёртвая земля. И что ему это давало? Ровным счетом, ничего. Вокруг раскинулась безлюдная враждебная пустыня, у него не было ни единого шанса выйти на связь с Роном или кем-то из сирийцев, чтобы поделиться с ними координатами. Самому ему никак не выбраться из плена, а если даже случится чудо, и он сможет это сделать, ему не преодолеть это проклятое песчаное море, к тому же, раздираемое войной. Не впервые с того момента, как его взяли в плен, его охватило отчаяние, но всегда ему виднелся свет в конце тоннеля, а сейчас он погас, и отчаяние стало всепоглощающим. Они могли бы пристрелить его прямо сейчас или выбросить из машины на верную смерть — и оно не стало бы более сильным. Но они ничего такого не делали. Они увозили его с собой вглубь пустыни, как будто он что-то значил. Дин вдруг нажал на газ, и Эндрю резко обернулся, в надежде увидеть погоню. Но всё было тщетно: позади них, как и впереди, дорога была пустынна. И было так тихо, как будто во вселенной существовал лишь этот рычащий пикап, три девушки, их невозмутимый предводитель и он, пленник. Машина промчалась мимо какого-то дорожного указателя, выгоревшего под беспощадным солнцем и проржавевшего по краям, но всё ещё читаемого, если бы не одно «но»: надпись на нём была на арабском. Это убило последнюю надежду в Эндрю, он ощущал себя как Мальчик-с-пальчик, обнаруживший, что прожорливые птицы склевали все его хлебные крошки. Он ожидал, что они въедут в город, хотя и не предполагал найти в этом городе помощь, но пикап вильнул в сторону и замедлил ход, увязая в песках. Через несколько минут они подъехали к горной гряде, и Дин заглушил двигатель. Эндрю пытался понять, что происходит и куда они поедут дальше, но внезапно девушки зашевелились, Марджи первая распахнула дверь и выпрыгнула из машины, на ходу подкуривая сигарету. Дин вылез следом, неторопливо потягиваясь, разминая затёкшие за время пути мышцы. Следом пикап покинула Дейзи, и тогда Лора подтолкнула Эндрю локтём в бок. — Чего расселся? Вылезай. Приехали, — она невесело усмехнулась. Эндрю медлил, как будто несколько мгновений могли изменить его судьбу. Видимо, слишком медлил: Лора, уже покинувшая машину и теперь стоящая у распахнутой двери, выразительно положила руку на торчащую из-за пояса джинсов рукоять пистолета. — Я не собираюсь ждать тебя целый день. — Она выразительно подняла брови. Ему ничего не оставалось, как последовать за ней. Выбравшись, Эндрю на несколько мгновений позабыл о собственной печальной судьбе и весьма туманном будущем — так поразила его открывшаяся его взору картина. Скала оказалась выше и массивнее, чем казалось на первый взгляд; над ними возвышалось голое плато, а в отвесной каменной оказалось вырублено что-то вроде тёмных узких проходов. Не обращая на Эндрю и остальных внимания, Дин приложился к фляжке, которую выудил из кармана, а затем открыл багажник, взвалил на плечи один из кофров, самый потрёпанный, и зашагал к скале. Как за фокусом Эндрю следил за тем, как он скрылся словно бы в толще камня, но здравый рассудок подсказал ему, что, должно быть, в этих скалах вырублено и обустроено не одно убежище ещё со времён первых исследователей пустыни и авантюристов-археологов. Убежище, которого нет ни на одной карте мира, которое не увидит ни один спутник, к которому не приведёт ни один навигатор. Сердце его упало. — Под ноги смотрите, — отчего-то крикнула идущая впереди Марджи. Но Эндрю не мог оторвать взгляд от пустыни, словно магнит, она так и притягивала его. Он ненавидел её, но она была прекрасна. Пески тянулись до горизонта, лишь позади них, словно мираж, маячил силуэт городка, а впереди вздымалась скала, словно сотканная из того же песка, что и всё вокруг. Невозможно было не восторгаться и не ужасаться одновременно, и в то же время ощущение нереальности не покидало его. Не поняв предупреждения Марджи, он лишь мельком взглянул под ноги, движение, должно быть, почудилось ему. А потом пустыня бросилась на него. Не вся, конечно — упругий злобный кусок пустыни фута в два. Он вскрикнул, когда почувствовал обжигающую боль в ноге, тут же Лора взвизгнула, и как раз в землю рядом с его кроссовком вонзился блестящий нож. Змея, окрашенная в тот же проклятый песчано-жёлтый цвет, что и весь мир вокруг, несколько раз нервно дёрнула кончиком хвоста и затихла. Но боль никуда не делась, она растекалась по ноге острыми холодными волнами. Забыв о том, что он в плену, забыв обо всём, Эндрю схватился за ногу и наклонился к мёртвой змее, пытаясь разглядеть поверженного противника. — Кейт! — как сквозь слой ваты услышал он голос Лоры над головой; земля упорно влекла его к себе, он глубоко дышал, вдыхая заодно и песок, но сейчас ему было на это наплевать. Тени метались вокруг него, кто-то надавил ему на плечи, и Эндрю окончательно сел на тёплый песок. Теплый, отстранённо отметил он про себя, а ведь он всегда думал, что в пустыне раскалено абсолютно всё. Почему он подмечал эти мелочи сейчас, когда боль медленно заполняла его, поднимаясь от ноги. Когда он сел на землю, поверженная, обмякшая змея оказалась совсем близко и теперь казалась почти безобидной. — Дай-ка взглянуть. — Дейзи опустилась перед ним на колени, деловито подтянула к себе его раненую ногу, отчего Эндрю зашипел, разрезала штанину невесть откуда взявшимся ножом. — А надо было не глазеть по сторонам, ведь предупреждали… — проворчала она. На ногу плеснули холодной воды, выше укуса Дейзи наложила жгут. Эндрю с интересом разглядывал свою ногу, словно она не принадлежала ему: кожа, кажется, стала бледнее обычного, из двух крошечных ранок медленно сочилась кровь. Даже не верилось, что столь небольшие повреждения могут стать смертельными, а между тем, хоть он и не слишком хорошо знал фауну пустыни, Эндрю предполагал, что всякая живая тварь в этом богом забытом месте будет опасной и смертоносной. А то, как переполошились девушки, окончательно укрепило его в мысли, что он нарвался на какую-то особенно неприятную чертовщину. Впрочем, он думал, что они скорее бросят его умирать здесь или в свойственной им манере извращенного милосердия прикончат, но никак не о том, что они станут вот так возиться с ним. — Скажи Дину, чтобы поискал сыворотку. Здесь должна быть. Сейчас же, — тихо сказала Дейзи Лоре. Та кивнула и убежала. Дейзи вдруг наклонилась, накрыла губами укушенное место и с силой присосалась к коже. Эндрю дёрнулся от неожиданности. Он чувствовал её губы, мимолётное прикосновение языка, и эти ощущения были невыносимо странными. Через мгновение Дейзи подняла голову, отвернулась и сплюнула, сделала большой глоток воды, прополоскала рот и выплюнула её тоже. Затем она повторила всё то же самое ещё дважды. Эндрю начало знобить, голова стала словно набита ватой. Наблюдая за действиями Дейзи, он пробормотал: — Если так хочешь поцеловать меня взасос, то есть места поинтереснее. — Язык у него заплетался. У Дейзи были светло-зелёные глаза, смотрели они строго и безжалостно, как глаза ястреба. — Если ты ещё способен на такие дурацкие шутки, то, может быть, не умрёшь, — сухо заключила она. — Уж постараюсь. От меня вам так легко не избавиться… и не уйти. Где-то между вспышками страха, отчаяния и горького разочарования в самом себе — ведь он нашёл такую нелепую смерть, вместо того, чтобы найти и наказать убийцу Сесиль, а заодно и этих ублюдков, так неудачно встретившихся на его пути — наступило прозрение, и Эндрю вспомнил о том, зачем он вообще здесь. Мысль о том, что он умрёт вот так, не отомстив, в одиночестве, в окружении ублюдков, которых он хотел бы видеть на скамье подсудимых, причиняла ему боль не меньшую, чем укус змеи. Это было поражение, а проигрывать он не умел и смириться с поражением не мог. Но что ему оставалось? Если бы в ФБР была доска лузеров, он по праву занял бы на ней почётное место. Дейзи протянула ему бутылку с водой, и Эндрю принял её почти с благодарностью: во рту ужасно пересохло. Он сделал несколько глотков, но жажду не утолил, лишь почувствовал подступившую вдруг к горлу дурноту. Дейзи смотрела на часы и выглядела очень уж обеспокоенной; Эндрю ещё помнил её недавний взгляд, холодный и прямой, и то, как выглядела она сейчас, заставило его заволноваться ещё больше — если такое вообще было возможно. Но вот раздались торопливые шаги, Мрджи опустилась рядом с ним на колени и почти не глядя вонзила ему в ногу, вблизи укуса, длинную иглу. Эндрю инстинктивно дёрнул ногой, и четыре женских, но впечатляюще сильных руки прижали его ногу к земле. Марджи надавила на поршень, и выглядела она так, словно совершала что-то очень важное. Пульсирующее щекочущее ощущение прокатилось по его ноге, и Эндрю словно стал проваливаться. Последним, что он услышал, прежде чем окончательно отключиться, был вздох облегчения.

***

Он всё ещё был не уверен, что поступил правильно, даже сходя по трапу неказистого самолётика в Дамаске. Он сомневался, упаковывая чемодан, проходя паспортный контроль; во время каждой из пересадок он размышлял, не развернуться ли и не вернуться ли в Нью-Йорк. Испуганное лицо Вивиан, полные слёз глаза дочек, не понимающих волнения матери, но впитавших его, как губки, так и стояли перед мысленным взором Фрэнка. Обычно скромная и тихая, как его тень, Вивиан попыталась устроить скандал при одном только слове «Сирия». И немудрено: хватало вечерних новостей, а кроме того, он не смог солгать ей и утаить происшествие с Эндрю. Но он смог настоять на своём, ведь это был его профессиональный и дружеский долг, и Вивиан со слезами на глазах на прощание так стиснула его в объятиях, как будто хотела придушить. А теперь, оказываясь всё дальше от семьи, друзей и коллег, Фрэнк думал, правильно ли поступил. Должно быть, он смог бы придумать что-то, какой-то аргумент, который заставил бы начальство отправить в Сирию кого-то более подготовленного и мотивированного и менее обременённого семьёй с маленькими детьми. Но на другой чаше весов был Эндрю. Всю дорогу до Дамаска Фрэнк мысленно клял последними словами этого самонадеянного идиота, но сама мысль о том, что он может больше никогда не увидеть напарника, причиняла ему настоящую боль. С того момента, как он попал в Бюро, Сесиль и Эндрю были его бессменной командой; Эндрю стал ему настоящим другом, настолько, насколько такой скрытный человек вообще мог быть кому-то другом. Немыслимо было, что он рисковал остаться последним из команды. Сесиль они потеряли безвозвратно, но может Эндрю ещё можно было выручить? Когда в нью-йоркский офис ФБР позвонил агент Баксли и сухо сообщил, что агент Питерс сутки не выходит на связь, и следы его затерялись в одном из самых мрачных районов Хомса, сердце Фрэнка упало. Он знал, что многие в отделе мысленно Эндрю уже похоронили, но он сам не мог смириться с этой чудовищной мыслью. А потом Баксли сказал, что ему, во-первых, нужен новый напарник, во-вторых, кто-то, кто достаточно хорошо знал Эндрю и работал с ним. Он даже был согласен, чтобы это было одно и то же лицо. Стать напарником Рона Баксли, о котором в Бюро ходила весьма специфическая слава, и застрять в Сирии Фрэнк отказался наотрез, но консультантом ради Эндрю всё же поехал. И очень надеялся, что делает это не зря. Рон Баксли встретил его на выходе из мрачного аэропорта. Его внешность оказалась великолепной иллюстрацией ко всем рассказам о нём — и настоящим отражением окружающей их страны. Правда, Эндрю описывал его как человека невозмутимого, не слишком серьёзного, неунывающего авантюриста, явно получающего удовольствие от прозябания в этой дыре, Фрэнку же он показался мрачным, жёстким и раздражённым. Может, исчезновение Эндрю так изменило его? Ведь и Эндрю сильно переменился после случившейся с Сесиль трагедии. Пожимая руку Фрэнку, Баксли окинул его оценивающим взглядом, и у него возникло ощущение, что он остался не слишком удовлетворён беглым осмотром. Баксли ему тоже не слишком нравился, но Фрэнк счёл за лучшее не проявлять эмоций. В конце концов, он был здесь только ради Эндрю. Главное, чтобы Баксли оказался толковым специалистом, а личные впечатления он уж постарается отодвинуть на второй план. — Добро пожаловать. Здесь не рай, правда? — Достаточно сильно отличается от Штатов, — уклончиво ответил Фрэнк. Тот ухмыльнулся, но улыбка эта была мрачной. — Надеюсь, вы по-настоящему это осознаёте. Слышал, у вас есть семья. Не нашли больше, кого прислать? Фрэнку совершенно не нравилось, куда клонит этот тип: он себя смертником не считал и надеялся им не стать. — Эндрю был моим напарником… — Он почувствовал на себе проницательный взгляд Баксли и понял, что сказал. — Эндрю — мой напарник, не думаю, что кто-то лучше меня может помочь. Почему должны были прислать другого? Тот только пожал плечами и уселся в машину. Фрэнку пришлось самому загружать в багажник свою сумку и довольно долго возиться с заевшим замком переднего сидения. Наконец, справившись и оказавшись внутри машины, он поймал на себе взгляд Баксли. — То, что вы должны запомнить раз и навсегда, и то, что, к сожалению, не усвоил Эндрю: здесь вам не нью-йоркская песочница. Никого здесь не напугать именем американского закона, здесь вообще не везде работают какие-либо законы, кроме тех, которые диктуются перевесом в количестве стволов. Половина территории этой страны балансирует на краю пропасти, вторая половина уже лежит на дне, и граница весьма призрачна. Эндрю нарушил правила, забыл об осторожности — и поэтому вы здесь. Если вы не хотите, чтобы нью-йоркский офис опустел, а все агенты сгинули в сирийской пустыне, отправившись на поиски Эндрю, затем вас, затем вашего преемника, вы должны забыть о горячем сердце и всегда думать холодной головой. Идёт? Фрэнк был раздражён этой отповедью, его отчитывали, как школьника. Хотя приходилось признать, что в словах Баксли был здравый смысл. И он достаточно хорошо знал Эндрю, чтобы понимать, что наверняка в произошедшем была и доля его вины. Вероятно, он увлёкся… Ведь то же произошло с Сесиль: она увлеклась, забыла об осторожности и погибла. — Скольких напарников вы пережили? — вдруг спросил он. — Разве это так важно? — он уже совсем не улыбался, а прямо глядел перед собой на дорогу. — Главное, что я пережил. — Знаете, а ведь Эндрю описывал мне вас совсем иначе. И я готовился к другому человеку. Тут Баксли рассмеялся. Всё так же не сводя взгляда с дороги, покачал головой. — Думаю, он описывал меня правильно. Но я терпеть не могу такие вещи, вот и злюсь. Мало того, что сейчас здесь всё так закручивается, и легче работать нам не становится, так ещё и Эндрю… Очень не хочется мне увидеть его в выпуске новостей в оранжевом комбинезоне, на коленях, под дулом пистолета — ИГИЛ* время от времени такое практикует для поднятия духа своих бойцов и для того, чтобы указать остальным их место. Понимаете ли вы, что нам никто не поможет? У сирийской полиции своих забот по горло, не слишком много возможностей, и они в принципе не слишком любят американцев. Они мирятся с нами, но это и всё. Рассчитывать на них здесь особенно не приходится, мы будем действовать фактически сами, и это здорово связывает нам руки. Вы понимаете меня? Фрэнк кивнул. Какое-то время они ехали молча, и ужасное гнетущее окутывало его всё сильнее по мере того, как они углублялись в эту новую для него, враждебную страну. — Скажите, есть ли у нас хоть малейший шанс на удачу? — нарушил он, наконец, затянувшуюся тишину. — Только честно. — Если мы будем осторожны и внимательны. — А у Эндрю? На этот раз Баксли молчал так долго, что это молчание стало невыносимым. Потом тихо — и безнадёжно — произнёс: — Для этого Эндрю должен быть настоящим везунчиком.

***

Это было отвратительно, унизительно — быть обязанным жизнью убийцам, похитителям, террористам. Не то чтобы Эндрю предпочёл смерть; и всё же всякий раз как кто-то из девушек являлся в его импровизированную камеру, чтобы уколоть лекарство или принести ему еду, на Эндрю накатывал приступ невыносимой злости. Иной раз ему даже хотелось выдрать из вены иглу капельницы или швырнуть тарелку супа о стену, но он понимал, что это попросту глупо. Ему нужно было выздороветь во что бы то ни стало и набраться сил, ведь ему предстояла нелёгкая задача: выбраться из этой ловушки и вернуться к своему напарнику, а после в Нью-Йорк и довести дело всей его жизни до конца. Сесиль должна была быть отомщена. Как только его сознание прояснилось после укуса этой чёртовой змеи, Эндрю начал думать над планом побега, и эти мысли не оставляли его ни на мгновение. Он просыпался с ними и проваливался в забытье глубокой ночью. Но всё было безуспешно, в своих расчётах он не продвинулся ни на дюйм. Его комната была всего лишь уютной камерой с глухими стенами и железной дверью на сложном замке, который каждый раз надёжно запирался. Его тюремщицы всегда были безоружны, так что он не мог завладеть оружием, а если бы ему удалось каким-то чудом одолеть одну из девушек без него и так покинуть камеру, снаружи его наверняка ждал бы отнюдь не тёплый приём. И оружие сделать было не из чего: вся посуда, из которой он ел, была пластиковой, но даже наедине с нею, как и с медицинским инструментарием Эндрю не оставляли. Молчаливые надзирательницы терпеливо ждали, пока он поест, а у Эндрю, не слишком любившего обедать под чьим-либо пристальным вниманием, кусок в горло не лез. У него и без того был миллион причин ненавидеть их, но он записал на их счёт ещё и это. Да и куда бы он пошёл, если бы у него получилось выбраться? Единственным осколком цивилизации в округе был неведомый город, название которого Эндрю видел на указателе, но сейчас он не мог даже вспомнить, в какой стороне он находился. Другой связи с внешним миром, похоже, это убежище не имело вовсе; по тому, что ему удалось увидеть в те несколько минут до злосчастного нападения змеи и что он понял, будучи прикованным к постели, это место было абсолютно автономным, а это значило, что гостей извне, которые могли бы оказать ему помощь, ждать не приходилось. Девушки, приносящие ему еду и лечившие его, никогда с ним не говорили, если разговор выходил за рамки обсуждения его самочувствия. Он несколько раз попробовал заговорить с ними о какой-то ерунде, переступив через себя, но будто со стеной пообщался. Похоже, Элиза была самой общительной из всех, и они убили её за это. Это бездействие и, похоже, перспектива остаться пленником на долгие недели и месяцы изводили Эндрю не хуже яда змеи. Он знал, что у него один только выход: ждать подходящего момента и надеяться, что когда этот момент подвернётся, он сможет его не упустить. Но от этой необходимости ждать Эндрю готов был лезть на стенку: ждать он не умел совершенно, ему всегда нужно было действовать. Когда дверь вновь открылась, Эндрю ждал, что появится одна из девушек, хоть по его ощущениям было ещё рано как для приёма пищи, так и для очередных медицинских процедур. Но он теперь не слишком доверял своим чувствам: он слишком давно не видел часов и солнечного света, и ощущение дня и ночи вполне могло перевернуться с ног на голову. Но, к его удивлению, в комнате появился Дин, бессменный водитель и, как небезосновательно полагал Эндрю, главарь этой маленькой группировки — если не больше. Он улыбнулся Эндрю почти приветливо, хотя, конечно, он понимал, что это обман. Но впервые Эндрю получил возможность рассмотреть его. Если бы он встретил его в толпе на улице, он никогда бы не подумал, что этот человек каким-то образом причастен к преступному миру, но при ближайшем рассмотрении он хорошо разглядел этот опасный блеск в глазах, спокойный оценивающий взгляд снайпера и суровые черты лица. Кожа его была обветренной, волосы по-военному коротко стриженные, возле рта залегли морщины, свидетельствующие о том, что человек этот привык отдавать приказы и не получать возражений. В том, как он двигался, угадывалась неизбывная военная выправка. Короче говоря, Эндрю пришёл к выводу, что перед ним бывший военный, возможно даже бывший солдат Соединённых Штатов, вышедший в отставку, но так и не сумевший распрощаться с потребностью убивать и воевать. Он знал, что немало таких вот солдат удачи изо всех армий было рассеянно по свету, оседало в нелегальных армиях, в таких вот богом забытых, раздираемых войной уголках земли. Но никогда он не думал, что ему придётся встретиться с кем-то из них лицом к лицу. Дин взял стул, поставил у кровати и оседлал его, облокотившись о спинку. Под его взглядом, не желая казаться более слабым, чем был, Эндрю сел на постели. — Я вижу, вы идёте на поправку, мистер Питерс. — Вашими молитвами, — бросил он. Дин рассмеялся. — Есть вещи намного сильнее молитв. Антидот против змеиного яда, лекарства, капельницы. Хорошая еда. Вы здесь как в санатории, не находите? — В санатории обычно полагается свежий воздух и солнечный свет. Но я слышу в ваших словах тоску и, кажется, зависть. Не хотите ли поменяться со мной местами? — Воздержусь. Мне и на своём месте неплохо. Курите? — с этими словами Дин вынул из кармана рубашки пачку сигарет, вынул одну для себя и протянул раскрытую пачку Эндрю. — Безусловно. Как иначе? — Эндрю почти с благодарностью принял сигарету, понюхал её в предвкушении. Только сейчас он понял, как сильно ему не хватало этой его вредной привычки. И как он смог выдержать столько времени без никотина? Они некоторое время молча курили, но мозг Эндрю всё это время лихорадочно работал, пытаясь понять, что последует за этим. Сверля Дина взглядом, он надеялся в его лице прочитать собственное будущее, но лицо старого солдата оставалось непроницаемым. В какой-то момент Эндрю забеспокоился: не была ли эта сигарета последней сигаретой приговорённого? После случая с Дейзи он уже не полагался на видимое отсутствие оружия. Бросив окурок в стоявший на столике бумажный стаканчик из-под чая, Эндрю скрестил руки на груди. — Итак, что со мной будет? Я пытался спросить об этом у ваших подчинённых, но они, видимо, годятся только на то, чтобы носить обеды приговорённому. Дин сделал две неспешные затяжки и тоже выбросил окурок, лишь потом посмотрел на Эндрю. — Вы бы не отзывались о них так небрежно, мистер Питерс, — наставительно сказал он. — Быстрота реакции Дейзи спасла вам жизнь; несколько минут промедления — и действие яда стало бы необратимо. И потом они тоже очень хорошо заботились о вас. Настоящие сёстры милосердия, — хмыкнул он, — хотя это непривычная для них роль. Не будьте неблагодарным. Эндрю едва сдержался, чтобы не закрыть уши ладонями, чтобы не слышать его слов. Он не хотел быть им благодарным. Благодарность всегда порождает симпатию, а симпатия затуманивает взгляд, мешает быть объективным. А что потом?.. Сперва он станет благодарным, потом милосердным, потом позволит им уйти от наказания? — Если бы не они, эта чёртова змея меня бы не укусила, — сквозь зубы процедил он. — Так всё же, что я здесь делаю? — Мы с вами в некотором смысле товарищи по несчастью. Вы ведь тоже оказались здесь, потому что допустили ошибку. Но кто их не допускает, скажете вы и будете абсолютно правы. Он похолодел. Выходит, они знали о том, почему он оказался в Сирии? А что они ещё знали? Его единственной ошибкой была личная заинтересованность в деле об убийстве Сесиль. Сесиль убила девушка… Пазл складывался всё более отчётливо, и Эндрю чувствовал, что его интуиция ведёт его по верному пути, но что он мог сделать, сидя в этом чёртовом подвале? — Как много вы знаете, — заметил он, стараясь не подавать виду, что слова Дина всерьёз его задели. — Приходится по долгу службы. Мы знаем всё, если это нам нужно, конечно. Если мне нужно будет, я узнаю, кофе какой обжарки вы предпочитаете на завтрак. — Я пью чай, — ощерился Эндрю. Дин снова засмеялся. — Врёте вы всё. — По его виду нельзя было сказать, что он прямо сейчас готов его прикончить, и Эндрю очень надеялся, что на сей раз его догадки верны. — И, если уж вы хотите знать, то сейчас мы не заинтересованы в вашей смерти. Иначе бы не тратили столько времени на то, чтобы вылечить вас, просто дали бы рогатой гадюке** сделать своё дело. Мы. Дин говорил так, словно был частью чего-то… огромного. Конечно, глупо было полагать, что он и четверо подчинённых ему девушек действовали самостоятельно, но сперва Эндрю думал, что они принадлежат к террористам ИГИЛ* или к одной из воюющих армий, а теперь усомнился. Слишком много… значительности было в его голосе, когда он произносил это «мы». Они не были похожи ни на солдат одной из регулярных армий, они были слишком европейскими, светскими для исламских террористов, а кучка наёмных убийц-одиночек не смогла бы обладать столь разветвлённой сетью убежищ и такой безмятежностью, словно им принадлежал весь мир. — На чьей стороне вы воюете? — выпалил он, конечно, не слишком надеясь на честный ответ. — В самом деле? — Брови Дина удивлённо изогнулись. — Вы, на вашей работе, всё ещё так наивны, чтобы думать, что в мире существует только чёрное и белое, добро и зло, правые и виноватые? Не смешите меня! Не разочаровывайте меня! Весь мир — война всех против всех, мистер Питерс. Каждый из нас либо охотник, либо жертва, третьего не дано, и если действовать умно, можно всё-таки не стать жертвой. Каждый из нас — солдат на той или иной стороне, но этих сторон не две, не три, а великое множество. Понимаете, о чём я? Эндрю понимал смутно. Он помнил, о чём говорил Рон Баксли — есть некая третья сторона конфликта, для которой на этой войне нет своих и чужих. Об этом ли говорил и Дин? Для них, похоже, своих действительно не было — учитывая, что они сделали с Элизой. Однако, даже если он правильно понял Дина, это только добавляло ему вопросов и ничуть не приближало разгадку. — Мне кажется, да. Вопрос только в том, что нам с вами с этим делать? Сколько бы сторон ни было в этой войне, мы с вами точно не на одной. — Это и дураку понятно. Но всё же мы с вами неразделимо связаны. Пока что. Дин поднялся и направился к дверям. Потом обернулся, словно спохватившись. — Кстати, дверь я больше не запираю, во всяком случае, на день. Кажется, вы полностью здоровы, так что лечить вас больше не нужно и ухаживать за вами тоже. Вы правы, вам нужен воздух и свет, ведь нам не нужна ваша смерть — пока, во всяком случае. Если вы голодны, можете подняться и присоединиться к нам за столом. Днём вы можете выходить и находиться наверху, но ночи будете проводить здесь и запертым. — С каждым его словом удивление Эндрю всё усиливалось. Вот так просто ему в руки вложат ключ к свободе? — Таково моё условие. Только не делайте глупостей: у нас есть камеры и сигнализация, машина и оружие надёжно заперты, и я не думаю, что вы когда-нибудь останетесь без присмотра. Я просто понимаю, что вы чувствуете здесь, в подвале, и хочу дать вам возможность чуть больше почувствовать себя человеком. — Если я всё же попробую убежать? — Он не верил тому, что слышал. Это было слишком великодушно для наёмников и убийц, это граничило с безумием, и в то же время, Эндрю чувствовал подвох. Тот только пожал плечами. Он был совершенно спокоен, будто на сто процентов был уверен в том, что Эндрю даже не попытается сбежать. — Я думаю, что вы достаточно благоразумны, чтобы не делать этого. Как вы, наверное, могли догадаться, каждый из нас очень хорошо стреляет. Ну а на тот мизерный шанс, если мы промахнёмся, у нас есть самый лучший тюремщик — пустыня. Она никого не может остановить, это правда, но и никого не отпустит. ___________________________________________________________ *Рогатая гадюка — чрезвычайно ядовитая змея, обитающая в засушливых саваннах и предгорьях Северной Африки, в зыбучих песках пустыни Сахары и на Аравийском полуострове. **ИГИЛ (Исламское Государство Ирака и Леванта) — террористическая организация, запрещённая в РФ.