Есть ли сердца у призраков

— Какого чёрта ж ты творишь? — орёт он, хватая за руку девушку, уже почти соскользнувшую вниз.       Чёрт подери, она, она… Боже.       Он отбросил её на скользкие ледяные плиты моста. Осториан упала, ударившись головой и тихонько всхлипнув.       Она дрожала — это было первым, что он заметил. Тряслась, часто вздыхая. А он просто схватил её за руку, не поднимая с пола, и потащил внутрь. Плевать, что она бьётся о неровные плиты. На всё плевать.       Дверь захлопнулась.       Сквозь плотно сжатые ладони прорвался громкий всхлип. А за ним и безудержные, безостановочные рыдания. Она лежала на полу, скорчившись в один маленький комок, и почти что кричала. — Как ты мог?! Откуда в тебе столько жестокости, — орала Осториан, сжимая белеющие пальцы в беспомощные кулаки. — Я не могу больше так, не могу, не могу! Я хочу умереть! Они все мертвы, все! Он убил их! Он обещал изнасиловать меня, я не могу больше… — пищит она, корчась в невыносимой боли, перебирая тонкими ногами, будто пытаясь забиться в угол.       Гребаный мудак. Он убьёт Гарднера. Убьёт. Но не сейчас.       Через одну десятую секунды он уже оказался рядом с ней, рыдающей и трясущейся. Резко приподнял с пола, так, что серые заплаканные глаза смотрят на него. — Они живы. Слышишь меня?! Они живы! Твоя семья не убита, слышишь меня, чёртова идиотка?! Это твоя мать сделала так, чтобы Питер думал, что их убили. Чтобы выиграть время. Она жива, а если ты ещё раз выкинешь подобное, я клянусь, что задушу тебя! — орёт он прямо в испуганное и непонимающее лицо девчонки, орёт так, что кажется, будто сейчас лопнут барабанные перепонки, орёт, выплёскивая всю злость на эту непомерно тупую Осториан.       Она ещё несколько секунд смотрит, хлопая широко раскрытыми глазами, а потом вдруг тяжелеет у него на руках и теряет сознание.

***

      Дверь с грохотом ударилась об стену. Себастьян бережно положил всё ещё не приходящую в себя девчонку на кровать, приказав растерянному Лейнду немедленно позвать Лолу. Сам он вышел, ещё раз взглянув на жалкую, мокрую до нитки фигурку.       Питер ел. Чёрт бы его подрал. Будь его воля, голова этого кретина уже была бы разбита о камни. Но Питер… умел убеждать. ― О, Себастьян! ― обрадованно заговорил блондин, откладывая в сторону вилку. ― Хорошо, что пришёл. Проследи, чтобы девчонку помыли как следует. Я хочу… развлечься с ней, ― самодовольно улыбнулся он, закидывая руки за голову и потягиваясь.       Себастьяну казалось, что его разорвёт на части. От накатывающей ярости. Держи себя, чёрт возьми, в руках. ― Ей очень плохо, она сильно простужена, ― процедил он сквозь зубы, взглядом убивая Гарднера. А тот поднёс к губам кубок с вином, отпил и улыбнулся. ― Мне плевать, ― беззаботно пропел он. ― Пле-вать. Так ты проследи. Ну, иди же. Что-то не так? ― повернул он голову, замечая, вероятно, уничтожающий взгляд Себастьяна.       Он не понял, что случилось. Просто в одну секунду оказался рядом с Питером и, схватив за кружевной воротник, приподнял того над столом. ― Хватит, ― прорычал Себастьян, чувствуя, что от бешенства хочется скулить. ― Я не знаю, что за садо-мазо версию того, что обычно называют любовью, грёбанный сукин сын, ты к ней испытываешь, но во имя этого чувства дай мне вылечить её. Иначе я сию же секунду перережу твоё горло, чёртов ублюдок.       Лицо Питера, испуганное и красное, искривилось.       Да, пугайся. Давай. ― Но твою сестру… ― замямлил он, и Себастьян почувствовал очередной приступ бешенства. ― Убьют, я помню, ― прошептал он, встряхивая Питера. ― Только тебе уже будет всё равно.       Блондин, наконец, заткнулся, и Себастьян почти что кинул его на стул. ― Полагаю, это «да»? ― усмехнулся он.       Питер не ответил, и Себастьян стремительно вышел из комнаты. Когда он пришёл к себе, в комнате уже была Лола. Она осматривала бесчувственную девушку и пыталась снять с неё платье.       Осториан. Мать его, Осториан. Лицо её было совершенно синим, а губы белыми. Себастьян нечаянно коснулся её пальцев, когда переворачивал девушку, и вздрогнул: они были ледяными. Общими усилиями они с Лолой развязали шнуровку на платье. Себастьян нашёл в шкафу огромную белую рубашку ― как раз то, что нужно. По настоянию Лолы, он вышел, когда та стягивала с Осториан платье.       Вышел. Прислонился лбом к двери. Слишком. Это слишком. Слишком больно, слишком глупо, слишком неправильно. Она не может так… умереть? Слово пришло в голову так внезапно, что захотелось завыть от боли, захватывающей целиком, замораживающей изнутри.       Наконец, его снова позвали. Девчонка лежала на чистых белых простынях, укрытая одеялом почти до подбородка. В комнате значительно потеплело, но лицо её по-прежнему оставалось синеватого цвета, а грудь всё так же часто, с хрипом вздымалась. ― Врача здесь нет, и привезти его неоткуда. Я пошлю кого-нибудь в ближайший город, но раньше, чем через день, врача не будет, ― покачала головой старушка, смахивая слезу. ― Принесу тебе все, что у меня есть.       Она ушла, оставив Себастьяна наедине с Осториан. А она лежала, не шевелясь, будто не зная, как нужна ему сейчас. ― Даже не думай. Ты меня слышишь? ― едва слышно прошептал Себастьян, чувствуя, как по венам разливается отчаяние. ― Только попробуй умереть, Осториан. Только попробуй.       И он закрыл лицо руками. Чувствовал, что скоро разрыдается, как ребёнок. От бессилия, от того, что вот она, рядом, она здесь, она ещё жива, а он ничего не может сделать.       Лола принесла поднос с какими-то лекарствами. Положила на бледный лоб компресс. ― Смотри, вот эту настойку… ― заговорила она, а потом вдруг взглянула на синюю Осториан и покачала головой. ― Если господу не будет угодно, она не выздоровеет, как ни лечи. Молись, и бог услышит нас.       Когда она ушла, Себастьян не запомнил. Сначала он сидел, закрыв глаза и вообще не понимая, где находится. Потом встал и взглянул на девчонку. Впалые щёки, тёмные круги под глазами. Веснушки кажутся огромными и неестественно яркими на бледном, синеватом лице. Мокрые волосы смешно облепили лицо и шею.       Он засмеялся. Он с ума сходил, наверное. Засмеялся тихонько, а потом резко замолчал, чувствуя, как смех переходит в рыдания.       Рука дотронулась до мокрых волос. Себастьян сел, всматриваясь в безжизненное лицо. Дыхание как будто стало реже. Лицо стало не таким синим, но побледнело ещё больше. Она уходила. Он чувствовал, как её становилось всё меньше и меньше, как она таяла. ― Послушай меня, ― вдруг хрипло сказал он, чувствуя, как в груди закипает ярость, и поднимая голову. ― Послушай меня! Что она сделала плохого?! Что успела совершить за свою жизнь?! Накажи меня, Питера, накажи того, кто виновен, но за что же ты забираешь её? ― почти кричал он, чувствуя, как в горле растёт ком, а потом вдруг всхлипнул и тихо продолжил: ― Оставь её мне. Я обещаю, что буду заботиться о ней. Я обещаю, что поверю в тебя. Я сделаю всё, что ты хочешь, если оставишь её.       Несколько секунд он сидел, подняв голову, и ждал чуда. Его не было.       Бешеная усталость.       Это всё, что он мог чувствовать, наверное. Ничего больше. Сидеть, сжимая в ладонях ледяные пальцы Осториан, и ощущать, как тело бьёт крупная дрожь. От холода. Ну конечно, от холода, Себастьян. От чего же ещё?..       Сколько часов прошло, он не знал. Может, несколько, а может, уже сутки. Девчонка становилась всё холоднее. Он поднял голову и взглянул на бледное лицо. Нет. Пожалуйста. Продолжай дышать. Продолжай жить, Осториан. Сейчас. Ещё пару вздохов, и… Потому что невозможно остаться в живых. Но. Вместо этого. Вдох. Судорожный, резкий. И Открытые. Глаза.       Она открыла воспалённые глаза, хватая непослушными лёгкими кислород. Хрипло, надрывно закашлялась, схватилась тонкими пальчиками за грудь, вырвав их из ладони Себастьяна.       Он ни черта не соображал, только ждал, зажмурившись, когда его душа провалится и рухнет сквозь каменные плиты прямо в ад. Сердце споткнулось и, наверное, перестало биться, когда она открыла глаза.       И вдруг ― раз ― удар. Осознание того, что она жива, она кашляет, он смотрит вокруг испуганными серыми глазами. Она здесь. ― Боже, боже, ― лихорадочно пробормотал он, чувствуя… Ничего не чувствуя. Просто сходя с ума.       Стакан воды в руки Осториан. Она пьёт, а он придерживает её ледяную спину. ― Я убью тебя, я точно убью, ― прошептал он, накрывая девчонку одеялом. ― Они живы? ― просипела Осториан, сверля его глазами. ― Ты не врал? ― Живы. Господи, какая же ты дура. Жива? ― Ничего, ― снова кашель. ― Только холодно и в груди болит. ― Ещё бы.       Больше ответить нечего. Просто сил нет. Он её вытащит отсюда. И даже не пытайся задуматься, почему. Какого чёрта ты готов был сдохнуть за неё пять минут назад?! Не время. Просто. Потому что. Она закрыла глаза, глубоко вдохнув. Конечно, ей нужно спать. ― Спи давай, ― тихонько сказал он, не понимая, откуда в голосе столько заботы. ― Я не смогу, ― покачала головой она, не открывая глаз.       Усталость. Сковывающая всё внутри приятным теплом. ― Значит, будем вместе, ― спокойно сказал Себастьян, вставая.       Открыл шкаф, достал чистую и сухую рубашку. Переоделся и обернулся: Осториан, боже, покраснела и взглянула на него, а потом вдруг открыла рот в изумлении. ― Хочешь сказать какую-нибудь глупость — лучше молчи, ― предупредил он. ― Белая рубашка? Серьёзно? ― будто увидев перед собой что-то сверхъестественное, проговорила она.       Он только закатил глаза и подошёл к подсвечникам. Камин уже почти догорел, но тлеющие угли достаточно хорошо согревали комнату. ― Стой, ― как-то растерянно пробормотала она. ― Ты… свечи будешь гасить?       Себастьян только кивнул, не понимая причины её заминки. ― Ты… не мог бы… ну, оставить их?.. ― сказала Осториан и уставилась на свои пальцы. ― Зачем? ― спросил он, недоумевая, а потом вдруг догадался. ― Неужели принцесса боится темноты? ― Нет! ― слишком быстро воскликнула она и снова закашлялась. ― Конечно, нет. Просто… ну… я… не люблю её. Да. ― Со своими страхами нужно бороться, ― задумчиво ответил Себастьян и потушил свечи.       Просто лёг рядом с ней. Уставился в потолок. Слушал, как она немного испуганно и неровно дышит совсем тут, близко. Понимал, что стоит только протянуть руку, как маленькая замёрзшая девочка будет совсем рядом. Но нельзя. Она испугается. Она…       Смешно шурша одеялом, подвинулась ближе и коснулась лбом его плеча. Ледяным лбом. Несколько секунд ни он, ни она не дышали — слушали, привыкали.       Просто коснулась его. Сквозь рубашку. Почему у тебя, чёртов Себастьян, сносит крышу? ― Мне холодно, ― даже не шёпот. Просто движение губ.       Ей холодно.       За подмышки он подтянул её к себе. Положил голову себе на плечо. Ненавязчиво обнял за талию, даря тепло. Получая лёд взамен. Понимая, что готов вечно получать этот лёд.       Вот так. Просто. Раз, и всё. И она лежит рядом с ним, прижимаясь ледяными ручонками к груди, не смея даже вдохнуть как следует.       А потом вдруг всхлипывает. Совсем тихо. Внутри всё сжимается, но он спрашивает, кажется, совершенно спокойно: — Ты чего? — тихо, тепло, с заботой.       Осториан только отчаянно помотала головой, несколько раз хлестнув его по лицу ещё немного влажными волосами и только крепче прижимаясь. До одури здорово. Маленькая, худенькая, несчастная. И его.       Он не знал, что делать. Нужно успокоить, узнать, почему она ревёт. Что бы сама Осториан сделала бы на его месте?.. О, он точно знал.       Себастьян вытащил вторую руку из-под одеяла и легонько коснулся её волос. Вот так, ненавязчиво. Стараясь не замечать, как неровно бьётся сердце. Просто касаться влажных спутанных волос, перебирать локоны пальцами. Не слушать отчаянно орущий что-то о здравом смысле мозг. К чёрту его. — Спасибо… спасибо, спасибо, — прошептала она, утыкаясь ледяным носом в его грудь. — Если бы не ты, я не знаю, что было бы, я не…       Он ненавидел, когда его хвалили. Потому что хвалить было не за что. — Замолчи, ради бога, Осториан. Не говори чепухи. Спи, ладно? — хочется зло, а выходит как-то устало. Она послушно кивнула. Плечи вздрогнули в последний раз. Через несколько минут она уже спала. На его груди. Пахла она ромашкой и лавандой. Он сошёл с ума. Ну и пусть.