That's New York, baby!

— Кларингтон, а у нас целый месяц сожительства без драк и ссор! — жизнерадостно объявляю я, ставя на барную стойку пакет из Starbucks. Хантер неспешно отрывается от «Портрета Дориана Грея» и косится на пакет, вскидывая брови. — И ты предлагаешь это отметить, я так понимаю, — выдаёт он через несколько минут молчания, — Только не говори, что ещё и гостей пригласил. — В этот раз нет, детка, но я могу, — подхватываю шутку я и начинаю доставать покупки, — Это просто вкусный ужин: салат «Цезарь», сэндвичи с курицей и сыром, дениш с ягодами, булочка с черникой, овощи соломкой, а в коридоре меня ждут стаканы с ещё не остывшим кофе. Надеюсь, ты за этот день не успел разлюбить капуччино. — Не успел, — фыркает сосед, откладывая чтиво в сторону, — Ну, а ты что себе взял? Хотя стой, дай угадаю, это яблочно-карамельный латте с тонной карамели в нём, причём кофе мягкий настолько, что его под карамелью и не различишь почти. — Именно, — морщу нос, — Не люблю горький кофе. — Проще тогда вообще его не пить, — усмехается Хант и легонько щёлкает меня по носу, — Иди переодеваться, а я пока разложу всё это. Киваю и ухожу в спальню. Там меня ждут сложенные на кровати домашние штаны и футболка. Не иначе, Кларингтон постарался, аккуратист хренов. Никогда не понимал, как человеку удаётся проживать жизнь в чётко установленном порядке. В моей голове порой настоящая каша, он же всегда мыслит чётко и ясно, не запинается и не задумывается, чтобы подобрать нужное слово — всё и так уже подобрано. Хотя, может, дело в чувствах? Блейн или Куртси, например, когда рассказывают об очередном свидании, оба одинаково захлёбываются, с горем пополам объясняют всю божественность того, что они вместе и так далее. Рэйчел полностью влюблена в своё дело, она просто не может не тараторить, повествуя о пробах микрофонов, примерках костюмов и репетициях… Мой взгляд падает на несколько фотографий, рассыпанных на постели Хантера. Чёрт, я же стал хорошим парнем, да? Я не буду на них смотреть… Сажусь на краешек и аккуратно поднимаю снимки. Это его семья. Мама с папой сидят рядом с огроменным псом, на котором развалился котяра, и слегка улыбаются. Бабушка и дедушка смеются, сидя на садовых качелях. Милая девчушка целует карапуза, сидящего рядом с ней, а на следующей фотографии — скорее всего, это селфи — красивая молодая девушка с озорным выражением лица ерошит волосы самого Ханта. Они одновременно и похожи, и не похожи, и становится немного грустно, потому что Кларингтон на фото хоть и улыбается, но как-то очень печально. Видимо, с сестрой они встретились уже после той неприятной истории. В голову приходит шальная мысль — может, связаться с ней и вместе попытаться изменить ситуацию? В конце концов, невозможно же злиться за школьную оплошность вечно? В конце концов, это всего лишь в масштабах одного штата, за его пределами даже имя ничьё в деле ни числится, а Хантер уже здесь, в Нью-Йорке, и не собирается возвращаться обратно в тот же Вестервилль. Идея огоньком заседает в мозгу. Откладываю фотографии в сторону и иду обратно на кухню. Там Хантер уже разложил всё по тарелкам и теперь стоит около плиты и ждёт меня, мелкими глотками опустошая стакан с кофе. О, точно, мой латте! О, хорошо, он не очень сильно остыл… Неожиданно даже для самого себя я начинаю громко смеяться, схватившись за голову. Хантер смотрит на меня, как на умалишенного. — Ты чего, Смайт, в конец с катушек слетел? — Просто… я… придумал… самую классную в мире пикап-фразу! — выдавливаю я из себя, — И она звучит как: «Хэй, мой кофе ещё не остыл. Это ты подогревал его своим жаром, детка?» — Ты идиот, — практически нежно заявляет Кларингтон, — К сожалению, это не лечится, только усугубляется. Может, мне переехать к кому-то более адекватному? Эллиот, например, по словам ребят, только в душе по утрам поёт, а в основном с ним спокойно. — До той поры, когда он притащит в лофт какого-нибудь парня, — замечаю я, — Тем более, ты не сможешь переехать, потому что тебе станет очень жалко меня, когда я свернусь комочком на диване с гостиной и начну плакать. — Какая жалость, что это действительно так, — качает головой молодой человек и осторожно отрезает от сэндвича кусок, — Тем более, я уже привык к нашему распорядку дел и тому, что ты иногда приносишь домой вкусные вещи… — Как ты сказал? — Что? — Куда я приношу? — Домой. А… Хантер осекается, поняв, в чём дело, и мы синхронно улыбаемся друг другу, а затем я опускаю глаза на тарелку. Дом. Вроде такое простое слово, а из уст нужного человека оно звучит совсем по-особенному. И не только потому, что тебе хочется знать, что человек комфортно чувствует себя рядом с тобой, просто приятно, когда кто-то наконец теряет ощущение одиночества. — Ты, кстати, не сказал ещё об одном десерте, который принёс, — тихо замечает Хантер, прожевав, — Чизкейк. И опять с кучей карамели. — Ты не особый любитель карамели, Кларингтон, так что не думаю, что тебе это особенно важно. — Ну, знаешь ли, когда твоя квартира, часть твоих вещей, гели для душа, шампуни и твой сосед напрочь пропахли этой злосчастной карамелью, невольно начинаешь тосковать по такому аромату, находясь не там. Ой, только не надо делать такое лицо, будто бы я только что процитировал Роуз из «Титаника» и сделал это невероятно смешно! Я лишь качаю головой и продолжаю трапезу. Сложив посуду в раковину, мы с Хантером переходим в гостиную, как обычно, где утыкаемся каждый в свою книгу. Мне тепло и уютно уже от ощущения того, что он сидит где-то поблизости и не уходит. За окном уже сгустились сумерки, однако зажглись ещё не все огни. Обычно в такое время я поднимаюсь на крышу и сижу там час или два, однако сегодня мне хочется остаться в освещённой лишь двумя настольными лампами комнате, где слышны лишь редкие гудки автомобилей да тиканье часов на комоде. Пятно света напротив и прямоугольники страниц резко контрастируют с плотной мягкой темнотой вокруг. Пальцы Хантера неспешно пробегают по корешку книги и сжимают обложку, пока он внимательно смотрит на что-то в самом начале. Невольно я замираю, ожидая, что же будет дальше. Это как наблюдать за событиями в самой книжке в реальном времени и месте. Повернув лицо ко мне, сосед улыбается, а потом встаёт и берёт стоящую в углу гитару в руки. Струны отзываются на прикосновение стройно и ласково, и уже этот звук для меня как настоящий бальзам для слуха. Хант неспешно делает несколько переборов, тихо бормоча что-то неразборчивое себе под нос. Невольно пододвигаюсь чуть ближе, с ногами забираясь на диван. Между нами остаётся не так уж и много места, но никого это не смущает. Кларингтон просто начинает петь.

All I am is a man, I want the world in my hands I hate the beach But I stand in California With my toes in the sand Use the sleeves of my sweater Let's have an adventure Head in the clouds but my gravity's centered

— Touch my neck and I'll touch yours, — неуверенно подхватываю я, — You in those little high-waisted shorts, oh… А затем происходит нечто ещё более прекрасное. Наши голоса сливаются.

She knows what I think about And what I think about One love, two mouths One love, one house No shirt, no blouse Just us, you find out Nothing that I wouldn't wanna tell you about, no…

— 'Cause it's too cold, — снова пою лишь я, — for you here and now, so let me… — …hold, — он, — both your hands in the holes of my sweater… — And if I may just take your breath away I don't mind if there's not much to say Sometimes the silence guides our minds So move to a place so far away. — The goose bumps start to raise The minute that my left hand meets your waist And then I watch your face Put my finger on your tongue 'Cause you love to taste, yeah…

These hearts adore Everyone the other beats hardest for Inside this place is warm Outside it starts to pour Coming down One love, two mouths One love, one house No shirt, no blouse

— Just us, you find out… — Nothing that I wouldn't wanna tell you about, no, no, no!

'Cause it's too cold For you here and now So let me hold Both your hands in the holes of my sweater It's too cold For you here and now Let me hold Both your hands in the holes of my sweater It's too cold, It's too cold The holes of my sweater…

— Жаль, что мы не спели дуэтом на отборочных соревнованиях, — говорит Хантер, опустив голову, — Тогда бы даже стероиды не понадобились. Live While We're Young и Whistle были отлично отрепетированы, но сейчас, после этой песни, мне кажется, будто даже номера мы выбрали неправильно, не то что путь достижения победы. Новые Направления в этом смысле всегда были лучше нас. Их песни шли от сердца, были рискованно личными, а единственный раз, когда на такой шаг решились Соловьи, был… — Candles. Я знаю, — заканчиваю я за него, — Что ж, тогда мы были ещё дурнее, чем сейчас. В школе вообще как-то мало задумываешься о серьёзных личных вещах, подсознание упрямо твердит, что всё это лишь начало в игровой форме. Мне тоже стало не по себе сейчас, но… мы бы, думаю, не смогли. Блейн и Курт были под впечатлением от своего воссоединения, это был прекрасный смелый порыв, однако даже они не сумели бы. Просто не представляю, как можно стоять перед аудиторией и петь личную песню, не думая о тех, кто в зале. Я бы не хотел, чтобы ты пел Sweater Weather кому бы то ни было перед публикой. Она не для них. Она лишь для одного вечера, когда Нью-Йорк уже начал зажигать свои огни, а мы выпили кофе из Starbucks и перекинулись несколькими глупыми шутками, окончательно растратив на эту ерунду свою энергию за день. Мне не нужна эта песня без уютной тёмной гостиной, без этой гитары, без нашего лофта. Нет смысла. Парень кивает и неожиданно подтягивает меня к себе за плечо, обнимая. Я хлопаю его по спине с весьма кислой улыбкой, потому что мне становится ещё неудобнее находиться рядом. Я редко пою дуэтом что-то настолько личное, для меня это как душу раскрыть. Бэзил Холлуорд из «Дориана» тоже боялся сделать это. — К тому же, запах карамели будет едва различим, а сейчас он повсюду, — хихикает он, что разрушает все мои надежды на самообладание. Я просто отставляю гитару в сторону и полноценно обхватываю молодого человека руками за шею, носом утыкаясь в его плечо. — Ты поблагодарил меня после первой нашей прогулки, помнишь? В первый же день. Так вот, теперь настала моя очередь благодарить тебя, потому что о такой прекрасной жизни с кем-то, с кем можно в любое время поговорить, можно было только мечтать. Я рад, что ты здесь. Спасибо тебе. — Тебе спасибо, дружище, — вздыхает Хант, мягко потирая моё плечо, — Оставайся таким же, не меняйся больше, о'кей? Говорят, человек постоянно стремится к лучшему, хоть идеала достичь невозможно, но ты просто идеален со всеми своими достоинствами и недостатками, Смайт. С тобой не может быть неприятно ни одному человеку, по-моему. — Брось, некоторые мои черты характера приводят часть людей в ужас, часть — бесят до ужаса. — Укажи мне на них, и я набью им рожи, — хмыкает Хантер. — Спокойно, милочка, ты же теперь славный малый, не растрачивай свои силы почём зря. Я как-нибудь перетерплю непохожих на меня. Воцаряется молчание. — …натуралов? — Иди к чёрту! — тяну я, закатываю глаза, и отстраняюсь, пока Кларингтон, хохоча, утыкается лицом в подушку, — И вообще, достал уже своими шуточками! Если уж сам натуральнее всего населения планеты, то не заставляй меня думать, что ты шутишь, чтобы скрыть свои гомосексуальные порывы. Хантер с улыбкой откидывает подушку в сторону, встаёт с дивана, поворачивается ко мне и облокачивается на спинку так, что его лицо оказывается как-то уж очень близко. — Все мои аргументы в пользу абсолютной натуральности перекроет то, что мне нравится, как пахнет мой зеленоглазый сосед-идиот. Чт… С громким чмоканьем Хант целует меня в щёку, весело усмехается и со смешком выходит из комнаты. Мне надо срочно позвонить Сантане и спросить, что нужно делать в таких случаях.