That's New York, baby!

Наверное, этот день будет похож на музыкальный клип, потому что чёрт, всё кажется настолько… невероятным! С утра Хантер арендовал машину, растолкал меня и легко и просто сообщил, что мы едем в Bear Mountain State Park на весь день. На удивление я встал очень быстро. И собрался. И мы погрузили в багажник корзинку для пикника и… поехали. Я и сам не успел опомниться, как мы уже покинули основные районы Нью-Йорка и вырулили на магистраль. День не очень солнечный, но достаточно светлый и тёплый, так что вскоре я без опаски открываю окно и высовываю наружу запястье. Свежий ветерок тут же пробирается в салон и играет с нашими волосами. Хантер включает радио, и чёрт, это Трой Сиван — WILD. Чёрт возьми, как мне хочется взять его за руку и обменяться с ним парой взглядов. Не таких, какие всегда между нами, а присущих людям, у которых есть что-то особенное на двоих. Хотя, кто сказал, что между нами не что-то особенное? Если честно, ничего подобного я ещё в жизни не чувствовал. Мы выходим из машины и вскоре попадаем под сплошной зелёный купол огромных раскидистых деревьев. Каждый листок тихо шелестит на ветру, и мне кажется, будто мы гуляем в самой пучине бескрайнего зелёного моря. Музыка ветра, крон, отголоски песни — всё это смешивается в один прекрасный круговорот, и я, наплевав на нелепость своего вида, раскидываю руки, кручусь, танцую, где только хочу. На заднем плане слышатся смешки Хантера, и на лице невольно всплывает улыбка. Каждый хренов раз. Почему он так действует на меня? Почему я ощущаю такую удивительную гармонию? Почему я так сильно влюблён? Ответ на этот вопрос дать определённо нельзя и конечно можно одновременно. Вот даже сейчас. Я открываю глаза и смотрю на Кларингтона, остановившегося напротив меня. Каждая его чёрточка уже сохранилась в моей памяти, и я даже в полной темноте смогу определить расположение редких родинок у него на теле. Он разрешает мне неожиданно зарыться пальцами в его волосах и ерошить их столько, сколько захочу, хотя любой нормальный человек разозлился бы или, по меньшей мере, счёл бы меня странным. Он просто потрясающе выглядит в рубашках-поло, особенно когда расстёгивает пуговицы на вороте, и видны очертания его грудной клетки. У него потрясающий низкий голос, а смех — в любом виде — заставляет тепло растекаться по венам. Каждый его взгляд, каждый неожиданный жест будоражат. Это причины или следствия моих чувств? Не знаю. — Пойдём-ка к реке, — говорит Хант, и я, конечно, следую за ним. С ним ужасно интересно разговаривать на любую тему и весело болтать просто ни о чём: о дурацких ТВ-шоу, о глупых шутках Сэма, когда тот немного выпьет, об отвратительном вкусе Блейна в фанфиках, об утреннем инциденте с соседским котом; разговор завязывается сам с собой, и мне кажется, нам обоим правда сложно остановиться, потому что мы понимаем друг друга практически от начала до конца. Если это не идеальные отношения, то я не знаю, какими они могут быть. Вернее, могли бы, мы же всё-таки не пара, хотя порой так сильно хочется сказать, что да… О, я не упомянул касания? Для меня день считается одним из самых прекрасных, если мы случайно касаемся друг друга. Тянется ли Хантер за книжкой, или беру ли я кружку со стойки, мне всегда невероятно хорошо, тепло и спокойно. Даже мурашки по спине не ощущаются по-обычному. Сегодня, похоже, день действительно прекрасный, волшебный, невероятный, потрясающий и так далее: когда мы всходим на небольшой холм, наши плечи соприкасаются. Это словно картина из ненастоящей реальности, идеальной реальности: перед нами раскинулись горы, одетые в мохнатые одежды из зелени, река, ласкающая слух своим шумом, а мы, два связанных одной судьбой человека, просто стоим рядом и смотрим на всю красоту мира, собранную в одной картинке. Кажется, я читаю слишком много произведений Рэя Брэдбери. Но это Ханту во мне тоже нравится. — Тебе нравится, что мы выехали? — спрашивает парень, явно намекая на моё утреннее ворчание о слишком раннем подъёме. — Я понял, что ты пытаешься сказать, — фыркаю я, складывая руки на груди и слегка наклоняя голову вбок, чтобы посмотреть под другим углом, — Мне очень нравится, и спасибо тебе, что вытащил мою многострадальную задницу из обители пыли, машинных гудков и оживлённых толп, о, Хантер Мудрейший! — Я добивался не совсем того, — раздаётся его голос сбоку, — Повернись. Я оборачиваюсь и начинаю тихо смеяться, прикрыв рот рукой. Этот придурок с собой ещё и камеру притащил. — Улыбнись, Себби, — говорит он, щёлкая затвором, — У меня с собой ещё и видеокамера есть, так что сегодня ты от меня не сбежишь. Я хочу это запечатлеть. — Такое ощущение, что я — животное, а ты — натуралист! — заявляю я, оглядываясь, — Тут больше никаких камер нет? А ловушки? Вот хитрец, хорошо спрятал! — Иди к чёрту, ты испортил момент! Я легонько тыкаю друга под рёбра и бегу ближе к краю берега. Достаю телефон и как сумасшедший начинаю фотографировать всё вокруг. В кадре иногда мелькает Хантер, бродящий по линии воды, и я знаю, что не удалю ни один из этих снимков, а распечатаю их все и сохраню в маленьком тайном альбоме, который спрятан в нижнем ящике тумбочки у моей кровати. Ветер усиливается, но не холодеет, треплет наши волосы и одежду, увеличивает громкость мелодии. Неожиданно приходит понимание, что это нечто большее, чем просто симфония звуков природы. Это мелодия, в которой раскрываются души и мечты тех, кто умеет слушать и слышать. Кажется, мы являемся одними из таких людей, потому что улыбки на паре моментов у нас одинаковые. Я оглядываюсь на Кларингтона через плечо и издаю короткий смешок. Тот неожиданно опускает камеру, что всё время до этого держал в руках, убирает в рюкзак, опускает корзину и бежит прямо на меня. С криком я отскакиваю и пытаюсь улизнуть, но мне недолго остаётся пробыть на свободе: Хантер ловит меня и принимается мучить. Уж кому, как не ему знать, насколько действенна в данной ситуации щекотка. Мой смех, наверное, мог бы разнестись по всему парку, не будь он сейчас таким сдавленным: я всё пытаюсь и хохотать, и дышать одновременно, а как-то не выходит. — Пусти, Боже, умоляю, пусти! — Не-а! Менее ревнивым надо быть, Баст! Как же он всё-таки ко мне относится? Как к младшему брату? На дружеские перепалки это не похоже: слишком уж мы близко. А может, мы обречены вечно бултыхаться между друзьями и чем-то гораздо большим? Мне приходилось наблюдать подобные отношения, и на самом деле, в них куда больше чудесного, чем все думают. Но и трагического немало. В один момент мне вдруг становится страшно, и я цепляю пальцами край рубашки Кларингтона. Тот прекращает свои насмешки и напряжённо замирает, заглядывая мне через плечо. Думает, дело в том, что я что-то увидел. Наивный. — Хэй, до края берега ещё далеко, а если и упадём, я тебя спасу, — усмехается Хант, проводя рукой по моей спине. Я ухмыляюсь тоже и бросаю короткий взгляд на него. Чёрт, идеально, я же говорил. Хочется наплевать на всё и, склонившись к его уху, изложить каждую свою мысль, потому что общая атмосфера наполняет какой-то совершенно невероятной силой, энергией, желанием жить, а не существовать, идти на риск, решаться, но все мои намерения рушатся в тот момент, когда Кларингтон вновь достаёт фотоаппарат и начинает фотографировать. — Улыбнись, Себби! Ты же у нас красивый мальчик, — веселится он, должно быть, не осознавая, что из-за него я практически постоянно чувствую себя неловкой влюблённой девушкой, — Как можно было за год стать очаровательнее раза в три? И я сейчас про характер и выражение лица, не обольщайся. — Это всё долгий и мучительный процесс самокопания, — в какой раз повторяю я, закатывая глаза, словно это уже старая заезженная шутка, которая никому не нравится. Никому кроме Хантера, конечно. Пожалуй, это весьма веская причина, по которой я могу повторять сию фразу по пять раз на дню. Я уже бывал в Bear Mountain State Park, но гулять там вместе с Хантером намного круче, потому что благодаря ему мы залезаем туда, куда сам я никогда бы не полез без полной амуниции скалолаза. Что ж, но это Кларингтон, он учился в военной академии, он знает, как надо передвигаться по такого рода местности, и, конечно, всегда готов подхватить. Передо мной открываются всё новые и новые двери в совершенно неизведанные мной глубины природы и её красоты. А может, я просто не замечал каких-то вещей, когда мы с Хантом ещё не встретились вновь. Спрыгнув с очередного уступа, он страхует меня, а затем мы оба падаем на пригорок около всё той же реки. Теперь-то я точно чувствую себя так, будто нахожусь в фильме. — Улыбнись, Себби! — требует Хант и смеётся, потому что повторение этой фразы действительно вносит юмористический элемент. — Я тебя ненавижу, — отзываюсь я, улыбаясь в объектив, и пытаюсь отобрать у парня электронику, — Так сильно ненавижу! Но мы ведь оба понимаем, что это не так. Скорее Хантер осознает, насколько сильно моё влечение к нему, чем подумает, что я его действительно ненавижу. Серьёзно, это же абсурд! Именно поэтому он корчит дурацкую рожицу и даёт мне шутливый подзатыльник. — А ты идиот. — Сам ты идиот. Мы выбираемся туда, где местность ещё более каменистая и устраиваем привал. Здесь места чуть более людные: на противоположном берегу отдыхает большая семья вместе со своими питомцами, чуть поодаль прогуливаются работники, собаки плещутся у самого берега. Вместе с Кларингтоном я сажусь на большой валун и помогаю ему достать из корзины всё необходимое. Мы едим в полном молчании, потому что в данный момент ничего другого и не нужно: картина по-прежнему идеальна. Изредка с наших губ срываются смешки, потому что дети вдали время от времени выкидывают довольно забавные штуки, и смотреть на их дурачества правда смешно. — Ну вот, ты улыбнулся и без моего напоминания, Себби, — хихикает Хант. — Почему ты постоянно просишь меня делать это сегодня? — не выдерживаю я, — По мне, конечно, прикольно, но просто интересно. — Не хочу, чтобы фотки получались с кислой рожей, логично? — выгибает бровь друг, — А то обычно она у тебя така-а-ая кислая, что ей можно обливать рыбу вместо лимона, и ещё на лимонный пудинг останется! С восклицанием «Не оскорблять лимонные пудинги!» я начинаю погоню за ним. Защекотать Хантера у меня не получится, да и жалко его, бедного, с корзинкой изводить, но ведь так весело гоняться друг за другом, отбросив в сторону все проблемы и заботы! После обеденного перерыва мы делаем крюк и двигаемся в обратный путь. В этот раз всё гораздо спокойнее, мы часто останавливаемся, смотрим на то, как плавно начинает заходить солнце, разговариваем о более серьёзных и значимых вещах, приглушаем голоса. Именно в такие моменты я вижу, насколько мы похожи, насколько мы разные. Возможно, не на всё у нас одинаковые взгляды, мы любим спорить, но выслушать друг друга всегда готовы. Уже ближе к выходу Кларингтон предлагает присесть у реки ещё раз и поговорить в совсем тихой обстановке. Мы обсуждаем связь душ художников, скульпторов, писателей с их творчеством, и когда начинает рассказывать Хантер, я весь обращаюсь в слух. Возможно, что-то было прочитано или услышано мной десятки раз, но в его интерпретации всё кажется новым и необычным. В какой-то момент даже сами слова теряют смысл. Должно быть, именно так ощущается единение душ. Закрываю глаза и перестаю вслушиваться. Он, думаю, скоро поймёт это, но не обидится. Хант же тоже знает, что сейчас важнее всего. Хочу вечно слушать его голос… Хантер осторожно опускает спящего Себастиана на заднее сидение машины и накрывает пледом из багажника. Пожалуй, домой придётся ехать помедленнее, чтобы ничто его не тревожило. — Я просто люблю твою улыбку, — шепчет Кларингтон правдивый ответ на вопрос Смайта, — Она сводит меня с ума. И целует его в губы. Себ не просыпается, но во сне видит то же самое.