Под знаменем Кертье

Те немногие, кто знал Франкенштейна, если такие и вправду были ещё по счастливой случайности живы, могли подтвердить, что он всегда отвечал взаимностью. Так Франкенштейн никогда не считал себя частью Лукедонии, страны, застывшей в веках, закостеневшей в традициях и предрассудках. Как и Лукедония никогда бы не сочла его своим, не приняла бы под крыло зазнавшегося человечишку, владеющего столь отвратительной силой. Все было вполне взаимно. Замок Мастера навсегда стал для Франкенштейна страной в стране, миром в мире. Тем уединенным уголком, границы которого он, будь на то всецело его воля, рьяно бы охранял от всех вторжений извне. В частности, от ало-змеиных посягателей с рыбьей чешуей и драконьим оскалом. Лишь немногим Франкенштейн открыл бы ворота; например, Геджутелю К. Ландегрэ — при удачном стечении обстоятельств, благоприятном расположении звёзд и хорошем настроении. И Рейгару Кертье. Но для последнего вход в этот мир не требовал бы ничего. — Сегодня я приготовил для Вас особый сорт чая, Мастер, — Франкенштейн поставил на столик фарфоровый сервиз времен династии Тан и налил в тончайшую, словно вырезанную из лазурно-голубой бумаги, чашку напиток. Лёгкий свежий аромат зелёного чая с изящными цветочными нотками тут же разлился по комнате. Райзел некоторое время в безмолвии наблюдал, как тонкой струйкой поднимается вверх белый пар, а после взял в руки чашку и поднес к губам. Франкенштейн, затаив дыхание, ждал. — Его вкус похож на ветер. Словно в подтверждении слов Мастера, всколыхнулся белоснежный тюль у раскрытого окна. — Да, Мастер, — учтиво поклонился Франкенштейн. Он с точностью до нюансов, до еле различимых оттенков знал, что предпочитает Райзел. Он изучил не только великое множество сортов чая, но даже в ходе бесчисленного количества экспериментов смог определить, что напиток, сваренный из листьев, собранных в новолуние на высокогорных склонах на рассвете в день, предшествующий грозе, понравится Райзелу больше, чем тот же напиток, но из листьев, собранных на день или даже на час позже. Речь, разумеется, шла о черном чае. И все же именно сегодня он дерзнул предложить Мастеру нечто новое. — И он бы понравился каджу Кертье. — Мастер, — Франкенштейн склонил голову ещё ниже, чтобы скрыть смущение. Где-то в глубине души он понимал, чем именно навеяно это «новое», но все же не думал, что это будет так явно. — Я тотчас же приготовлю Вам Ваш любимый напиток, — забирая на подносе заварник, сообщил Франкенштейн. Закрыв за собой дверь, ученый поправил спадавшую на лицо прядь, вздохнул с облегчением (надо же было так себя раскрыть) и поспешил на кухню. Отложив в самый дальний ящик зелёный чай, Франкенштейн вновь принялся за приготовление напитка. И все же ветер... С последней встречи с Рейгаром прошло уже много дней, и если бы Франкенштейн не успел неплохо изучить каджу Кертье, то непременно решил бы, что тот обиделся. Во время их тренировочного поединка ученый сказал, что Рейгар не в полной мере использует свою способность скрываться на местности. Любой другой каджу непременно бы напомнил зазнавшемуся человечишке о его сути, сущности, происхождении, а также о месте в мире в целом и в Лукедонии в частности. Но только не Рейгар. Слова ученого заставили его серьезно задуматься. Франкенштейн уже привычными движениями насыпал в согретый заварник крупнолистовой чай и принялся ждать, параллельно отслеживая, как зарождаются первые пузырьки в закипающей воде. Учёный мог бы повторить весь этот ритуал с закрытыми глазами, ориентируясь лишь на острый слух и ароматы раскрывающихся от тепла и влаги листьев, но сейчас ему необходимо было сконцентрироваться. И все же ветер... В третий раз долив в заварник горячей воды, Франкенштейн прислушался к насыщенному глубокому аромату, струящемуся из носика. Все получилось в точности так, как любил Мастер. Никаких там воздушных потоков. Ученый накрыл сервиз салфеткой, подхватил поднос, развернулся и замер. На его кухне, практически за его плечом, стоял Рейгар Кертье. И, судя по сдержанно-заинтересованному взгляду, стоял уже давно. Если бы не многовековая выдержка и знание некоторых особенностей жителей Лукедонии, все могло бы закончиться очень плохо. Помещение с шипением затопила тёмная аура. Серебряный поднос под пальцами Франкенштейна покрылся темным налетом, накрахмаленная белоснежная салфетка пожелтела, а чай — учёный сделал глубокий вдох — чай, приготовленный для Мастера, испортился... Слов, чтобы описать возмущение, не нашлось. Точнее слова-то были, но звучали они крайне неэлегантно. Такие обычно не говорили людям и, тем более, благородным, по которым скучали. — Я уже сообщил Кадис Этрама ди Райзелу о своём визите, — со всей ответственностью заверил глава клана Кертье, очевидно надеясь, что это успокоит Франкенштейна. — Что ж, это меняет дело, — с сарказмом заметил ученый. Дело это определенно меняло, только не в лучшую сторону. Рейгар за раз нарушил сразу два непреложных правила. Во-первых, он без приглашения вторгся на кухню, в сакральное место, куда не ступала даже нога Мастера, а, во-вторых, сам поднялся к Ноблесс и сообщил о своем визите. Просто возмутительная наглость, которую никому нельзя было прощать. Однако каджу Кертье смотрел на Франкенштейна прямым и честным взглядом, явно говорившем: «Я решил, что так будет лучше», и высказывать что-то неэлегантное сразу расхотелось. Спрятав поднос и его содержимое в самый дальний угол кухни, ученый вновь принялся за приготовление чая. — Я хорошо обдумал твои слова, Франкенштейн, — произнес Рейгар, терпеливо дождавшись, пока тот закончит свой ритуал. — И хотел бы пригласить тебя на очередной тренировочный поединок. Что ж, это было именно то, что могло сейчас поднять настроение Франкенштейну. К тому же, в бою ученый мог в полной мере выразить свое недовольство сложившейся ситуацией и при этом не объяснять: что, зачем и почему. Уже через несколько минут Франкенштейн на поле для тренировок слушал тот самый ветер, который еще недавно пытался воплотить в чае. Только в этот раз он не неспешно шевелил тюль, а свистел в ушах и рассекал кожу. Кертье появлялся и исчезал, играючи уворачивался от копий, легко, словно танцуя, уходил от ударов. Он злил, до зубного скрежета, до пульсаций темной силы, до звериного рыка. И восхищал. Выпад. Блок. Выпад. И вновь Франкенштейну не хватает доли секунды для того, чтобы дотянуться до противника. Разворот. Удар. Разворот. И костюм ученого становится похожим на рубище, а во рту появляется солоновато-железный вкус крови. Вспышка. Тишина. Вспышка. И от волны темной силы все вокруг превращается в выжженную землю. Тишина. Тишина. Тишина. Рейгар исчезает и не спешит объявляться. Сжав вгрызшееся в кожу Копье, Франкенштейн ждёт атаки, но Кертье медлит. — Я готов продолжить! Как некрасиво! Как возмутительно! Распалить противника и бросить. Да, сегодня Франкенштейн в сражении зашёл дальше, чем обычно, но и Кертье показал ранее не известные ученому техники. Сейчас вовсе не время делать перерыв. — Я знаю, — ответил ему спокойный голос. Рейгар появился перед Франкенштейном. Но не успел ученый высказать ему свое недовольство, как тот невесомо и — неужели ему это не показалось — ласково скользнул пальцами по щеке. — Прости, что испортил твой чай. Он исчез в следующее же мгновение, растворился в налетевшем с моря ветре, вновь не дав Франкенштейну ответить... Неуловимый Кертье. Возмущающий и восхищающий. 820+ лет спустя В замкнутом пространстве тренировочного зала было слишком тесно и негде раскрыться в полную силу. Разворот. Удар. Разворот. Малыш Раджек быстр, но не настолько. Франкенштейн раз за разом блокирует его удары. Выпад. Блок. Выпад. И вновь выпад. Раджек уворачивается от удара Копья и тут же обдирает бок о фиолетовые колья. Юному Кертье нужно учиться отражать не только привычные удары, но и нечто новое. Вспышка. Тишина. Вспышка. Рассекая воздух Картасом, Раджек все же достает Франкенштейна, но тут же получает волной тёмной энергии. Слишком правильный, а потому предсказуемый. Но это пока. Он меняется, учится новому и раскрывается. Скоро с ним будет так же интересно, как и с его отцом. Тишина. Тишина. Нет, Франкенштейна ему не провести. Нити силы прошивают пространство, и где-то в дальнем углу тренировочного зала на пол капает кровь. Раджек появляется и больше не исчезает. На щеке и руках алеют глубокие порезы. — Неплохо, — заметил Франкенштейн, с легкостью исправляя прорехи в рубашке. — Я бы сказал: лучше обычного. Раджек вот уже несколько дней жил в доме Франкенштейна: мыл посуду после ужина, и тренировался наравне со всеми. И все же он до сих пор был анклавом Лукедонии внутри границ личного мира ученого. Старший из братьев Кертье не общался с детьми, с удивительным мастерством истинного сына своего клана исчезая где-то в недрах коттеджа, когда те приходили, и появляясь, когда необходима была его помощь. Он практически всегда молчал, что скорее можно было поставить ему в плюс, но самым неприятным было то, что от него буквально веяло пропыленными традициями старой-доброй Лукедонии. Ее ограничениями и правилами... И это Франкенштейну очень не нравилось. Нельзя заточить ветер в банку — разумеется, если речь не шла о сорте зеленого чая. — И все же, — Франкенштейн подошел к юному Кертье, который приготовился внимательно его слушать. — Далеко до идеала. Он провел пальцами по щеке Раджека, скользнул на скулу, а после заботливо заправил за ухо золотую прядь. Или не так уж далеко? — Завтра продолжим. Франкенштейн покинул тренировочный зал, оставив позади благородную статую. И пусть Раджек все еще не раскрылся, как мог, ученый готов был поспорить, что слышал, как трещит возведенный юным Кертье барьер. Границы не всегда разрушают при помощи силы. Не всегда.