In the New World

Кажется, солнце всерьез вознамерилось выжечь дотла остатки разрозненных островков разбитой вдребезги Каэлондии. Камни горячие – босой ступней не встанешь на их серые округлые спинки. Трава желтеет, сохнет, рассыпается в прах. Ветер разве что спасает, да облака порой проплывают у самой кромки земли, цепляются за ветви пожухлых деревьев, позволяя узловатым ветвям отхватить для себя белесый кусочек живительной влаги. А ещё можно лицом на мгновение уткнуться в крохотное ватное облачко – коса тут же намокает, тяжелеет. Обернешь её потом вокруг головы, как венок, - рай. Я лениво перебираю струны – мелодия тоже выходит какая-то убаюкивающая, меланхоличная… Шепот листвы и шорох прижатых булыжниками к песку бумажных листов, исчерченных ровными синими линиями, вплетаются в музыку, ещё больше нагоняют сон, вялые отвлеченные мысли. Взгляд то затуманивается, уплывая куда-то в пустынную бесконечность, то выхватывает из этой пустоты широкую спину Кида, как последний спасительный осколок реальности. Плечи у Кида широкие, обтянутые влажной от пота черной майкой. Руки мощные, жилистые. Нечеловечески сильные! Наблюдаю с затаенным дыханием, как они орудуют огромным молотом, круша камни в пыль. Как перекатываются под кожей рельефные мышцы. А сама кожа смуглая, сухая, обласканная солнцем и ветрами. Горячая. Волосы белые, как снег. Не бывает у простых людей таких волос, нет. Это седина выпила, вылизала до капли весь их насыщенный цвет. Не единожды, не за раз. Это ведь задолго до Катастрофы случилось – время, когда ты потерял себя? Что же тебе пришлось пережить такое, Кид? Сколько выстрадать? Я ещё в нашу первую встречу в глазах твоих глубоких, темных приметила на дне бездну боли, забитой, задавленной в самые глубокие щели. А на поверхности – равнодушие, полное безразличие к своей жизни. Ведь на твоем месте ни один человек без содрогания даже подумать бы не посмел о тех жутких дебрях, куда ты отправляешься каждый раз с беззаботной улыбкой на лице. То ли, правда, не боишься умереть, то ли хочешь этого… Я не знаю. Когда-нибудь я осмелюсь выспросить у тебя эту историю. Ты ведь расскажешь мне, Кид? Ведь ты не боишься ничего: ни чудовищ, ни опасности. Ни правды. И тогда я напишу самую печальную песню в мире. О тебе. Потерянном. Кид оборачивается, утирая со лба блестящие дорожки пота. Опирается устало на молот, улыбается, наконец расслабившись. Я соскакиваю с груды камней, оставив гитарфу в затененной расщелине между ними. Подхожу ближе, подаю флягу с теплой водой. Кончики пальцев касаются его огрубевшей ладони, и я чувствую, как по его руке вверх по предплечью пробегают мурашки. «Красивая мелодия», - роняет он. Отвечаю, пожав плечами: «Ах эта… Ерунда, просто баловство». Протягиваю руку к его лицу, убирая налипшие влажные прядки. Он накрывает мою ладонь своей, легко касается запястья губами. Я улыбаюсь и закрываю глаза. «Я хочу написать балладу. Для тебя. О тебе…» Расскажи мне свою историю, Кид.