6:0 в твою пользу, Малфой

Грейнджер.

Я пишу в очередной раз. Письмо, которое не отправлю и сожгу в ближайшую минуту после того, как окончательно бумага пропитается чернилами. В моём новом доме достаточно освещения, тепло и есть кровать, представляешь? Я мечтала о кровати. Чтобы как раньше мы вместе… Нет. Даже на каменном полу мне было хорошо, лишь бы с тобой, лишь бы был ты. Забини мне ничего не говорит, сколько я не спрашиваю, он только молча отводит взгляд. Что с тобой? Как мне узнать где искать тебя? Если ты жив, почему не придёшь ко мне? Если ты мёртв, почему не заберёшь меня с собой? Я ненавижу каждый день, каждое мгновение. Эта пыточная не по мне, как вырваться? Покончить с собой я не могу, иначе всё сделанное тобой окажется бессмысленным. Моя жизнь — единственное доказательство, что ты никогда не оставался равнодушен к человеку, предавшему и подставившему под сомнения всё что у нас было. Письма подписывают примерно так: С любовью, Грейнджер. А я подпишу… Надеюсь, что ты жив. Письмо от мёртвой души к мёртвой душе.

Малфой.

Не тревожься за меня. Нет ни единой надежды, что я останусь в живых. Опасность грозит вам, тебе… Ты знаешь это лучше, чем я. Забини сделает всё, чтобы ты осталась цела. На сей раз я наигрался, ничего не исправить. Я умру. Я давно умер, предав и истоптав нас. Надеюсь, всё скоро кончится. Прошу каждую ночь, чтобы она была последней. Думать, как мы всё испортили, невыносимо. Письмо, которое ты никогда не прочитаешь. С любовью, мёртвый Малфой.

***

      Чёртова жара! Какое сейчас время года? В любом случае печёт как перед грозой. В этой комнате совсем не дышится, воздух сухой и горячий, простыни противно-влажные, прилипают к телу. Белое белье раздражает, ощущение камеры для чокнутых не покидает. Беспокойно перевернувшись набок и подложив под правую щёку руки в неумело затянутых бинтах, он покосился на выступившую кровь, замазавшую в начале его висок, а затем и подушку. Другой рукой моментально обхватил запястье, выдернул от лица и почувствовал жгучую боль. Это не воздух горячий, это он, он горит! С трудом сев на койку, парень потрогал свой лоб действующей рукой и успокоил себя. Кажется, не горячий. Нет, этого не может быть. Всё с ним в порядке.       На окне решётка, прутья толстые и рифлёные. Сколько ещё потребуется, чтобы выпилить их все до единого? Когда уже эта грёбаная решётка упадёт и освободит его? Заставив себя встать и подойти к окну, он трогает холодный металл, а тело отвечает горячим жаром, что в соприкосновении с прутьями создаёт болезненные ожоги. Сколько их? Раз, два… Пальцами по каждому… сбиваясь со счёта, в глазах умиротворяющий туман. Нет. Главное, не останавливаться, их осталась совсем немного. Забини ждёт, жизнь за этим адом ждёт его, потерпеть, он хочет выбраться отсюда и работает над этим бесконечно долго, нельзя отдыхать. Ломит кости, непослушная рука в бинтах то и дело безвольно опускается, как плеть.       Пол такой холодный… пол холодный, это ему нравится. Нет! Он вскочил как ошпаренный. Нет, не спать, не сегодня, вообще никогда. Взять себя в руки и прекратить бредить, пилить решётку это единственное, что нужно. Скоро совсем стемнеет, за ним придут, возможно, принесут письма от Грейнджер, которые Забини успеет достать из зажжённого камина. Нужно потерпеть, всего лишь пилить решётку и терпеть.       Малфой подошёл к дверям и, приложив ухо к маленькой, почти невидимой щели, прислушался. Тишина. Вытащив один из напильников, бережно принесённый в конверте, он поковылял к окну. Текст письма из этого конверта отпечатался в памяти, её голос звучал вновь и вновь, заставляя зажмурится и помотать головой, но легче не становилось. Письмо 28. Мне скучно писать ни о чём. Полумна говорит, что я свихнулась. Представляю, как ты улыбнулся и сказал: — Ну раз Полоумная так говорит, значит, дело действительно паршиво. Я слышу твой голос. Я разговариваю с тобой по ночам. Мне его…       А дальше ничего нет, бумага обгорела. Но ему хватало и этого. Аккуратно свернув одно из писем в трубочку и убрав в карман, он принялся за дело.       Боли нет, он всё выдумывает. Дрожь в руках, сильное сердцебиение и холодный пот, это всё причина бессонных ночей и отсутствия нормальной еды. Вот ещё немного поработать напильником и всё пройдёт, еще немного и за ним придут. Рука ослабла, а вместе с ней и один из прутьев, который он аккуратно подхватил, дабы не создавать лишнего шума, и положил на кровать. Голова закружилась, пришлось опуститься на пол. Отдохнуть всего на секунду, потом станет лучше, он уверен.       Но когда он просидел так минуту, а может, час, чувство времени терялось, стало в разы хуже. Тело сковала такая боль, что подняться не представлялось возможным, и все отговорки слетели разом, его лицо исказилось от ужаса. Сейчас или никогда. С трудом сглотнув слюну, вставшую глотком мышьяка в горле, он попытался подняться, перекатившись на колени, а затем встав на одну ногу и ухватившись за край койки. Из кармана выпал свёрток. Потянувшись и схватив бумажку, ему наконец удалось совладать с собой и подняться. Боли нет. Её не существует. Её можно контролировать. Он не слабый. Он не слабый! Крутилось в голове. Одна из бумажек в руке выпала на койку, непослушно развернувшись, желая быть прочитанной сиюминутно. Это была небольшая записка, ему захотелось убрать её к себе, но времени нет, да и зачем, он и так знает текст от и до: Не смейся надо мной. Прекрати это делать. Я ничего не чувствую. Без тебя я ни о чём не могу думать. Будь жив, только будь жив, умоляю… Борись ради себя, ради нас…       Он обхватил пальцами решётку и прижался к ней лбом, медленно проговорив:       — Я не чувствую боли. Что такое боль? Мне нельзя быть слабым. Если я хочу выжить, мне нельзя быть слабым. Ни сейчас, ни завтра, никогда.       Время шло, луна игриво поблескивала на его волосах, он пилил, задыхался от летевшей крошки и всё равно пилил, даже когда сознание помутилось, и он было начал разговаривать сам с собой, всё равно продолжая пилить. И когда прутья за прутьями складировались на пол у его ног, пришло ощущение, будто это его пилят на части, кости разрывают жёстким напильником и больше нет сил терпеть.       Послышались шаги, должно быть, Забини вернулся. А если отец? Тогда дела плохи.       — Интересно, кто кого убьёт первым? — усмехнулся он. — Я его или он… — шаги стихли и, стиснув зубы, он стал пилить дальше.

***

      — Во что он втянул её?       Светловолосая девушка стояла у окна, солнечный свет обрамлял её образ. Забини считал Лавгуд давно мёртвой, сейчас она была почти соответствующей его представлениям.       — Она сама себя втянула, — ответил парень. — Малфой никогда и ни к чему её не принуждал.       — Да. Я знаю. Но скажи мне…       Она замолчала, мужские взгляды пугали её, скажем прямо, она это недолюбливала, хотелось подойти, закрыть ладонями его глаза.       — Я скажу тебе всё… Всё что могу.       — Мне не важно, как и что вы задумали, главное ответь, ей что-нибудь угрожает?       — Ты хочешь услышать правду?       — Да.       — Нам всем угрожает опасность. Только Малфой уже приговорён, а нас это ждёт в будущем…       Полумна отвернулась и выглянула в окно, перегнувшись через подоконник, вдыхая морозный утренний воздух. Пальцы ног слегка касались пола, наклонись она ещё сильнее и ей уже точно ничего не будет угрожать.       — Ещё один вопрос. Можешь не отвечать, — сказала она, развернувшись к Забини, — если тебе не известно или ты не уверен, можешь не отвечать. Он до сих пор любит её? Он хоть когда-то любил её?       Блейз не спеша прошёлся по комнате и осмотрелся, молча оценивая обстановку.       — Значит, ты ничего не знаешь, верно?       — Знаю, но думаю, имею ли я право говорить об этом.       — Мне важно это, для неё важно… неужели ты не понимаешь…       — Послушай… — Блейз остановился и пристально посмотрел в глаза Полумне. – Да, — сухо сказал он, — если бы всё было просто так, мы бы не поставили наши жизнь на это провальное звено.       — Ради чего это делаешь ты?       — Ради тебя, — вырвалось из его дрянного рта.       — Что?..       — Он никогда не объяснится ей в любви, можешь быть уверена. Грейнджер вернётся к нормальной жизни. Без него.       — А что ждёт его? — предпочитая не вспоминать его брошенных слов, она попыталась сосредоточиться на Малфое.       — Смерть.       Забини смотрел прямо перед собой остекленевшими глазами, как будто смерть друга это его собственная гибель.

***

      — Выглядишь… эм, паршиво, — заявил с порога Забини, не решаясь войти.       — Я же знаю, что ты хочешь обнять меня и предаться рыданиям. Давай мамочка, пожалей меня, — перевернувшись набок и слегка привстав, ответил Малфой.       Лежал он в пижаме, накрытый несколькими одеялами, потому что постоянно мёрз. Лицо его разрезала улыбка, дающаяся с трудом. Шрамы изуродовали бровь, скулу и часть верхней губы, в общем-то, одна часть его лица стала обезображенной.       — Я хочу заехать тебе по лицу, но, смотрю, тут и до меня постарались.       Оба засмеялись. Забини виновато, а Малфой искреннее, ловя в этом смехе удовольствие.       — Мне сказали, что это со временем пройдёт. Не всё, конечно. Но несмотря на, — он провёл пальцами по лицу, — я всё равно выгляжу гораздо лучше, чем ты.       Долгие разговоры утомляли его, Малфой лёг обратно и прикрыл глаза, дыхание стало сбивчивым, всё вокруг кружилось, бесплатная чёртова карусель теперь была с ним каждый день, она находилась в его голове.       — Я принёс твою палочку, перо, чернила, в общем всё, что ты просил. — Аккуратно, стараясь не издавать лишнего шума, он выложил содержимое сумки на стол и подошёл к другу. — Надеюсь, ты напишешь ей?       — Кому, ей?       — Ты знаешь, о ком я.       — Тогда мы оба знаем ответ.       — Тогда зачем всё это? Будешь как она, черкать писульки и сжигать их? Сверхумно.       — Свободен. — Малфой поднялся и присел, каждое движение давалось с трудом, лицо исказилось болью, но вытянутая вперёд ладонь и злые глаза приказали Забини не помогать ему.       — Что?       — Я говорю, можешь быть, — обхватив больную руку и прижав к себе, сквозь зубы процедил он, — свободен.       — Если в тебе просыпается сволочь, значит, ты действительно идёшь на поправку! — крикнул мулат и, толкнув дверь, вышел из комнаты.       Не то чтобы Малфой когда-то, хоть единожды испытывал потребность отказаться от последнего друга, нет, скорее ему хотелось побыть одному. Если он не может дать знать о себе Грейнджер, это ещё не значит, что не может отвечать на её письма, которые она никогда ему не отправляет.       Медленно, с довольно частыми передышками он добрался до стола и сел за него, прикусив язык, чтобы сдержать стон. Так отвратительно ему ещё никогда не было и одновременно так хорошо тоже. Аккуратно взяв перо и макнув его в чернильницу, он вывел на бумаге: Письмо без адреса и адресата.       А затем написал нечто странное.       Что он хотел сказать этими письмами? Извиниться? Нет. Признаться в любви, в существовании которой он был неуверен? Тоже нет. Но жёсткая необходимость вылить свой поток мыслей на бумагу не прекращалась у него, пока руки не были заляпаны в чернила, а все листы не стали исписаны сначала вдоль убористым почерком, затем поперёк. И вскоре, когда не осталось ни одного свободного места, он собрался бы писать на столе, но стемнело и стало совсем ничего не видно.

***

      Она пришла сюда ночью. Заброшенный дом на окраине, часть окон выбита, двери заколочены, вокруг непроходимые заросли кустарников. Её лицо оцарапано шипами непонятных растений, руки выглядят ещё хуже. Дёрнув за ручки, она почти падает назад под весом той самой двери, она сорвана с петель и только смутно выполняет свои прямые функции оберегать от непрошенных гостей. Её здесь никто не ждёт. Значит, она относительно взломщик. Проследить за Забини оказалось очень просто, слово за слово, и благодаря Полумне ей всё же удалось разузнать хотя бы отдалённо место, где может скрываться Малфой. Новость, что он жив, так обрадовала её, что губ Грейнджер впервые за несколько месяцев коснулась улыбка и чуть не выдала её с потрохами перед Блейзом.       Аккуратно ступая по доскам, освещая страшно-неказистый коридор при помощи палочки, она проникла в середину дома. Вокруг стояла непробиваемая тишина, к горлу подступило отчаяние, что если она ошиблась, здесь на самом деле никого нет. Прикрыв глаза и сделав глубокий вдох, она пошла по инерции, отключив разум, шагая машинально по направлению к одной из дверей.       — Пожалуйста. — Прислонившись виском к шершавой поверхности, она прислушивалась и шептала. — Пожалуйста. Умоляю. Будь здесь.       Тонкими пальцами по поверхности, медленно отворяя сначала одну дверь, за которой оказывается проход ко второй. Дом снаружи выглядел маленьким, внутри же таилось с десяток комнат, и ей удалось выбрать ту, где находилась ещё какая-то каморка.       Каблук застрял в половице, и она, потянув ногу, упала на вторую дверь с ужасным грохотом. Зажмурившись и проклиная свою неуклюжесть, девушка дёргала ручку двери. Здесь не было никакой магии, может, это такой простой ход, разве кто-то сможет подумать, что Пожиратель смерти скрывается маггловским методом? Ей стало интересно, насколько такой способ спасения мог ранить его отца, безграничного ненавистника всего маггловского.       После тридцати секунд прокрута круглой ручки во все стороны, дверь поддалась открытию. Внутри было чуть светлее, единственное окно, не закрытое досками, щедро даровало ей лучик лунного света. Жуткий запах непроветренного помещения, паутина по углам, огромный письменный стол, заваленный бумагой, высокий чёрный шкаф, два стула: один у окна, второй… второй стоит около кровати, на которой кто-то лежит. Невозможно разглядеть лица, человек повернулся спиной к выходу. Шумно сглотнув слюну, а вместе с ней и собственный страх, на вкус он был таким же омерзительным, как любопытство, толкающее её всё ближе и ближе к цели.       Подойдя к кровати, она наклонилась, так что волосы упали на чужое лицо, его лицо. Бледное, умиротворённое, в некоторых местах кожа покрыта грубыми шрамами, длинные ресницы немного подрагивали. Её пальцы коснулись обветренных, потрескавшихся губ, проскользили по кончику носа и остановились на самом глубоком, рваном шраме у виска. Против воли она наклонилась и почти готова была поцеловать его, ещё ниже… ниже, заставляя его запутанные волосы пошевелиться от близкого дыхания. Главное, чтобы он не услышал, ближе, ещё ближе, вдыхая запах его кожи, родной, слегка забытый…       Лежавший перевернулся, лицо его стало хмуриться, брови выгнулись, как будто его что-то сильно разозлило. Грейнджер вовремя опомнилась и отпрянула, должно быть, это её волосы щекотали его шею. Подавляя острую потребность коснуться его, девушка огляделась.       Жалкое место, чуть лучше их карцера, но жить здесь одному сравни с изгнанием. А ведь его изгнали. Оставшиеся волшебники никогда не примут его, искалечившего сотни жизней и уничтожившего их друзей и близких, Пожиратели ищут любого повода избавиться от него. Ей так и не удалось разузнать, что с ним было и откуда у него эти шрамы, Забини всё чаще молчал и выглядел всё более хуже, не спал ночами и даже перестал отвечать на вопросы Полумны, что казалось непостижимым. Раньше он не упускал возможности поговорить с ней.       Рассматривая лицо Малфоя и отступая, она прокручивала в голове все возможные варианты своего обнаружения и уверяла, что хвоста за ней не было, а значит, подвергнуть опасности Драко нет ни малейшего шанса.       Ты всё увидела, он жив, с ним все в порядке. Дурочка. Уходи отсюда, пока он не увидел… Заставляя себя сбежать, а попутно проклиная свою робость, позвоночником она наткнулась на стол с письмами. От страха моментально развернувшись и освятив палочкой всё вокруг, как кот, который ловит себя за собственный хвост, она испугалась пустоты. Взгляд упал на склад писем, их было сотни, если не тысячи, листы исписаны вручную. Впервые в жизни приходилось видеть столько рукописного текста. Аккуратно взяв за краешек верхнее письмо, она заметила на нём своё имя:       Королеве моих кошмаров — Грейнджер.       Строчки неожиданно поплыли у неё перед глазами, сделав её невидящей. Она никогда бы не смогла прочитать его, он бы этого не позволил. Она потеряла его, навсегда. Вновь потеряла! Спокойное дыхание за спиной, должно быть, она слышит его в последний раз, он не позволит находиться с ним больше двух минут после её обнаружения. Руки упали как плети в бессильном горьком отчаянии, словно испытания, выпавшие на его тело и душу, разом ударили её в солнечное сплетение и, добравшись до сердца, пронзили его.       Зная, что у неё мало времени она медленно вдохнула и продолжила читать: Я много пишу и почти совсем не сплю и не разговариваю. Завтрашний день, это сегодняшний день, помноженный на такие же унылые недели. Иногда мне кажется, что было бы неплохо, если меня найдут и убьют. А меня обязательно найдут. Я спрашивал, позволишь ли ты забыть себя и сам же провалил этот план. Стоит ли мне объяснять почему? Ты всегда понимала меня без пресловутых фраз, даже когда я был скотом, ты понимала и принимала. Итак, чёртова Грейнджер, заразившая мой мозг, теперь ты знаешь, я не настолько безнадёжно зол, незачем тебе терзать себя за гибель твоих друзей, я спас хотя бы одну жертву и заставил бы тебя отплатить мне за это, так как я люблю. Ты бы была со мной, как же я хочу почувствовать тебя рядом хоть одной из этих одиноких ночей… Многое бы отдал. Но то, что мы потеряем, этого не стоит. Мне было тяжело переступить через историю с проломленной головой, но после тебя мне делали больно довольно часто, так что твой поступок поблёк, прости. Я стерпел все удары до одного, значит, я не такой жалкий, каким был в школе и каким меня помнят сокурсники. Как думаешь, кто-то из них жив ещё? Я почти всех убил. Лично. За многие удары я отплатил, я способный, и это тоже не может не радовать. Не уверен, расскажет ли тебе Забини хоть долю правды моего существования, но тебе лучше ничего не знать. Что касается раскрытия твоего побега, то мне хочется, чтобы ты поняла, я совершенно спокойно и даже счастливо перенёс все мучения, зная, что ты в безопасности. Мне больше нечего ждать и не для кого жить. Волдеморт ошибался во мне и никогда не признает этого. Я знаю, если вы будете оставаться втроём, то вас ждёт заслуженно хорошее будущее. А мне остаётся выйти один на один с Волдемортом, как школьник перед важным экзаменом и, зная абсолютный провальный исход, забрать сполна то, что я заслужил. Мой смертный приговор подписан тем самым задним числом, когда ты вступила в карцер и вне зависимости от того, сколько мне удастся продержаться на этой стороне земли. Меня убьют не потому, что я жалкий предатель, как мой отец, ты же знаешь, я всегда страшился того, что похожу на него. Меня убьют, потому что я внушаю страх. Я встал поперёк горла у Волдеморта, о чём ещё может мечтать волшебник? Если меня сравнят с Поттером, я найду его на том свете и разобью ему очки. Надеюсь, этого не будет. Я абсолютно счастлив, и последняя просьба от идущего на добровольную смерть, маленькая прихоть, которую я навряд ли смогу исполнить, но попытаюсь… Мне нужно объяснить тебе свою грубость, жёсткость, оправдать того человека, которым я стал. Мне никогда не удастся окончательно забыть твой проступок, такой уж я от мозга до костей, и ничего как прежде никогда бы не было. Ты, впрочем, и сама понимаешь это, в тот момент, когда я переборол себя, упав перед тобой на колени, яркое тому подтверждение, во мне умирал любящий человек, его поглощали чёрная ненависть и желание освободиться. И я пишу для тебя без отторжения, мне приятно думать об этом. Я любил тебя, Грейнджер, когда ты была со мной… Слишком бледная, худая, нелепая, чересчур подавляемая, в своих одинаково скучных платьях. Я и теперь люблю тебя, хоть ты и не моя вовсе. Помнишь наш последний раз? Я сказал, что худшего и быть не могло, я врал. Я и ложь — это взаимосвязь. Ты и сейчас не верь мне. Это было лучшее, что могло произойти со мной, и я вспоминаю те чувства, сейчас, они помогают не загнуться. Я знаю, тебе противно читать это, прости меня. Хотя… ты этого никогда не увидишь. Бумага пахнет затхлой сыростью, так пахли твоя кожа и волосы, пропитавшиеся в том подвале, получается, я вдыхаю твой запах? На бумаге выведено твоё имя. Значит ли это, что я отнял часть тебя вновь? Ты не давала на это согласие? Я гнусный вор. На этом закончим. Прощай, Гермиона Грейнджер!       Подписывать он не стал, да и зачем, если это письмо неотправляемое.       Перевернув листок, она увидела множество строк, выведенных более аккуратным почерком: Давай поговорим. Не ругаясь, не споря, не вскрывая другому вены. Спокойно, без криков о том, что кому-то пора умереть. Я оставил тебя одну и впредь, будет воля моя жалеть или не жалеть. Замечательный выбор, не спорю. Экзорцист и дьявол в одном флаконе Научились терпеть, упиваясь ржавым на привкус горем. Самая лучшая безобразно-прекрасная смерть. Ты любила меня, как никто, Я знаю. От этого чувства проломлена голова. Буду ждать тебя утром в своём адском капкане. В чёртовой памяти, Не тлеющей никогда.       Каждая последующая строка впивалась буквами в её зрачки сильнее предыдущей, и в конце текста глаза превратились в огромную пустую вселенную всепоглощающей боли. Незаметно для себя она выронила палочку, и та потухла, с губ сорвался не то стон, не то тихий крик отчаяния и страха быть обнаруженной. Упав на колени, она зажала рот руками, забравшись под письменный стол в поисках уроненного.       — Кто здесь?       Он поднялся с кровати. От лёгкого сияния луны из окна Грейнджер могла наблюдать за тем, как одеяла упали на пол. Перешагнув через них, Малфой что-то долго искал, должно быть, попытался взять волшебную палочку (которую она заботливо убрала, чтобы у него не было соблазна сразу обезоружить её и вышвырнуть), но её почему-то не оказалось там, куда он положил её перед сном. С их прошлой совместной жизни она чётко помнила, что он всегда клал палочку рядом с собой. Иногда её это задевало, складывалось впечатление полного недоверия, и в любой момент он готов был к нападению на неё.       — Можно я принесу вам воды? — неуверенный, хриплый ответ.       Голос проник в уши, медленно распространился по сознанию и загипнотизировал тело. Позвоночник заледенел, повернись он хоть вполоборота, кости рассыпятся в крошку льда. Это лучшее, что может произойти, можно собрать из себя другого человека.       — Кто вы? Как вы здесь оказались?       Достав закатившуюся под стол палочку, она чуть не выронила её вновь, листок с письмом тоже затрепетал, бумага издавала предательски-громкий шорох. Затем стало тихо, Малфой резко обернулся, взглянув в сторону стола, свет луны покровительственно скрыл от его глаз образ девушки, и он тут же со вздохом предпочёл подойти к окну.       — Буду надеяться, что это моя личная шизофрения. А не девушка, у которой напрочь отсутствует мозг, — сказал он достаточно громко, будто боясь, что слова не услышит тот, кому они предназначались.       — Я тоже на это надеюсь, — отозвалась Грейнджер, подойдя к нему. Луна освещала его плечи, волосы. С затылка он был абсолютно таким же, каким девушка запомнила его в последнюю их встречу. Быть может, он специально встал таким образом, желая не выдавать своего лица. Не дождавшись ответа, он быстро развернулся и протянул руку, но не коснулся её, так как не хотел или боялся чего-то.       — Гермиона, ослушавшаяся всех предупреждений о скорой смерти, Грейнджер? Это ты? — властно спросил он. — Скажи мне, это ты?       Шагнув из темноты, она перехватила его протянутую руку и сжала в своих.       — Ты не такой, как я, ты сразу узнал мой голос… мой…       Сильная рука вырвалась из её лёгких прикосновений, пробежавшись кончиками пальцев по её кисти, остановившись на локте и сжав его, притянув к себе, затем еле уловимо касаясь плеча, ключиц, и оказалась вокруг её шеи, вторая рука покоилась на талии, он привлёк её к себе как можно ближе.       — Я надеюсь, это очередной кошмар, — прошептал он в макушку её головы. — Мне постоянно такие снятся, я даже помню вкус твоих губ, в этих снах ты особенно прекрасна. Я ненавижу рассветы, тогда ты уходишь.       — А что, если я навсегда останусь настоящей, что, если ты держишь в руках не холодный мираж?       — Мираж? Сейчас всё будет прекрасно, до тех пор пока я не проснусь. Как просыпаюсь, всегда, ты исчезнешь, наполнив меня горьким чувством потери. Позволь мне не включать свет.       Он поцеловал её губы, вначале верхнюю, затем нижнюю и… можно возразить? Сказать, как сильно необходимо видеть его лицо без разницы в каком состоянии, главное, что он это он. Но чувствуя это, Малфой накрыл её руку на выключателе, и свет, включившийся в секунду, мгновенно погас. Она сдалась, она позволила. А был ли выбор?       — Зачем ты пришла?       — За тобой.       Она прижала губы к его шрамам на щеке, шраму на брови, нежно касаясь каждого, в темноте блестели лишь его глаза, раньше такие живые и внимательные, а теперь такие стеклянные и отрешённые. Тонкие пальцы коснулись лба и откинули спутанные белые волосы со слегка влажной кожи, и губы её целовали холодный лоб.       — Хватит! — Малфой словно очнулся, оценил происходящее с иной стороны, и накрыл её губы рукой, почувствовав их тепло, пришлось перестать касаться их вовсе, стараясь отойти в сторону.       — Я думала, ты мёртв…       — Я мёртв. — Встав вполоборота, так, чтобы луна осветила часть его лица, он наблюдал за Грейнджер. — Посмотри на меня, как тебе моё новое лицо?       — Самое красивое лицо. — Пальцами по вискам, скулам, подбородку, исполняя то, о чём мечтала войдя сюда, прочувствовать его рядом, пусть изувеченного, но живого. — Самое любимое лицо.       — Прекрати.       — Не могу.       — Почему бы тебе не убраться отсюда?       — Почему бы тебе не заткнуться и хоть раз в жизни послушать меня?       — Странный вопрос. Наверное, потому что ты говоришь ересь.       — Я не сдвинусь с этого места без тебя.       — Что ж, прекрасно. Я смогу тебя вынести и выбросить за дверь. Без проблем.       — Тебе должно быть жаль меня, здесь… Нет, не отворачивайся. Именно здесь. — Завладев им, встав вплотную, обмениваясь дыханием, разрывая его рубашку, расстёгивая пуговицу за пуговицей, касаясь оголённой кожи около сердца. — Тут должна быть жалость ко мне.       — Во мне нет жалости.       — Тогда выгони меня, возьми мою палочку и сотри мне память, уничтожь всё, что я помню о тебе, уничтожь этим меня. Сотри с лица Земли, Грейнджер… — он перехватил её руки и, сжав запястья, притянув к себе так, что она ударилась губами о его подбородок и прикусила внутреннюю сторону щеки, рот наполнился сукровицей, — так, как ты стёр всех моих близких…       — Мне важно лишь одно. — Губами по её плечу, оставляя еле ощутимое прикосновение. — На каждое твоё скудное воспоминание о друзьях, обо мне ты думаешь тысячу раз.       — Как ты можешь?..       Она попыталась отвернуться от него, освободиться, ступить обратно в спасительную темноту.       — Не думай ты обо мне бесконечно, моя жизнь превратилась бы в ад.       — Мне казалось, ты меня забыл, стёр с памяти, так как желал в своей записке. — Она поцеловала его в сжатые пальцы, в каждый по очереди и с каждым касанием губ его руки слабели, освободив свои запястья. Её пальцы опустились в карман платья и, дрожа, достали записку, отданную в день их последней встречи.       — Нет. Убери её, — накрыв руку со скомканной бумагой, — скорее я забуду о себе.       — Я прочитала твоё письмо, — она взглянула на стол, — одно из…       — Не думал, что ты ещё и воровка.       — Я не…       — Воруешь мои бумажные мысли, откровения, которые нужны только для того, чтобы не свихнуться в этом адском местечке.       — Почему, вот скажи, почему ты не отправил мне ни одно из них?       — Я думал об этом так долго, что стал чувствовать боль почти физически. Не будем об этом.       — Глупый, какой же ты глупый…       — Я ненавижу тебя. Хочу, чтобы ты исчезла.       — Ты лжёшь, ты всегда мне лжёшь. Носишь с собой повсюду этот обман, как пиджак, умело и беспроигрышно, но я видела тебя без одежды, я видела тебя голым… Абсолютно, — целуя его лицо, оставляя на коже тысячу доказательств своих чувств, — голым. Таким, что все твои мысли могу прочитать лишь по твоей улыбке или взгляду, или даже дыханию…       — Они найдут меня и придут. Тебя здесь не должно быть. Ты терзаешь меня.       — Значит, единственное, что я могла для тебя сделать, это покинуть тебя?       — Да.       — Но я… — Она подошла к нему и, не касаясь руками, прижалась телом к его груди, ощущая его дыхание, стук сердца и еле уловимый запах свинца. — Ты не сможешь меня выгнать…       — Ещё как смогу, — он прижался виском к её лбу и прикрыл глаза, — и сделаю это.       — Не сейчас…       — Может, завтра…       — Никогда. — Вдыхая сыроватый воздух, впервые за долгие годы чувствуя себя абсолютно счастливой.