6:0 в твою пользу, Малфой

***

      Ударить. Ей необходимо ударить его. Поцелуй становился слишком долгим. Пробуя друг друга при свете ламп, их глаза были открытыми. Больше всего на свете она ненавидела, когда целуются с открытыми глазами, значит, чувства не такие сильные, если мужчина пытается не насладиться происходившим, а запечатлеть это визуально. Но ему позволительно, слишком долго у них это отнимали. Последний нежный поцелуй, она играла с ним, то отстраняясь, то накрывая его губы своими. Хотелось запомнить, накопить в себе все полигранные чувства и довольствоваться ими в будущем. И резкий толчок в грудь, так сильно и быстро, что Малфой налетает спиной на стол и одной рукой вляпывается в чернила, а другой в ножницы. Красивый получился бы цвет, начни он, например, хлопать в ладони их идиотизму. Красно-синий.       — Грейнджер. — Хватая листы бумаги и комкая их, стараясь вытереть руки и только сильнее разрывая прокол на одной из ладоней, он смотрит в карие глаза, щёки его приобрели неестественно-живой румянец, дыхание стало рваным, послышался знакомый шум лёгких.       — Что?       — У тебя мозги отказали? — Скомкав замаранную бумагу и кинув ей в лицо. — Ты блистательно критинична.       — Ты же ненавидишь меня. Ведь так? — Вытирая губы ладонью, они до сих пор были чувствительны к прикосновениям, словно ждали продолжения, захотелось ударить себя по лицу. — Скажи, в какой момент поцелуя это было более явственно ощутимо? Когда твой язык коснулся моего? Или до?       Малфой что-то пробормотал, возможно, это были проклятия, и сделал вид, будто ищет нечто важное в столе, отошёл на безопасное расстояние. Лишь встать как можно дальше от неё, остальное пройдёт.       — Молчишь? — Схватив листовки в его руках с изображением тех, кого разыскивают Пожиратели, и дёрнув на себя, Грейнджер заставила его говорить, зная, как сильно придётся пожалеть об этом.       — Если ты не понимаешь насколько сильно можно разочароваться в тебе, то мне жаль.       — Во мне?       — В нас. Я хотел, чтобы ты оказалась на моём месте. Я мечтал. И вот, довольствуйся. — Он отпустил листовки, сжимаемые обоими на протяжении тридцати секунд как самую желанную награду, и вцепился пальцами в её запястье, притянув к себе через стол, так что их лица разделяло два сантиметра холодного воздуха. — Жри! Жри всю эту гниль без разбору. Всё, что я чувствовал раньше, открылось тебе.       Слышать это было, как удар в живот, она почти согнулась пополам, освободившись от жёстких пальцев.       — Ты нужен мне.       — Я хочу увидеть, как твой взгляд последний раз запечатлит моё лицо, и тебя не станет.       — Ты нужен мне…       — Невообразимая дура, почему же ты такая дура, Грейнджер?       — Если бы прямо сейчас я сказала, что готова была умереть в тот день вместо твоей матери? Если бы я сказала, что ещё до той ночи всегда думала о тебе, всегда заставляла думать себя насколько ненавижу твои глаза, твои губы, твой голос, всё то, что преследовало меня… Что, если я не просто так пришла в твой дом, что если я всегда этого хотела? Быть с тобой — это не самоцель, быть твоей — это то, что является моей идеей фикс, моим отравленным яблоком.       — И это всё? — спросил он.       — Нет!       Через секунду он получил такую жёсткую и размашистую пощёчину, что чуть не свернул себе шею в момент удара. Грейнджер замерла, готовясь получить ответ. На что она рассчитывала? Что он пнёт её? Запинает до смерти в своём кабинете? Нет, она серьёзно?       Он дождался, когда Грейнджер успокоится, и отвернулся к окну. Скулу саднило, кожа наверняка покраснела, хотелось приложить к ней что-то холодное, быть может, их остывшие чувства? На улице шёл снег вперемешку с дождём. Погода определённо спятила, кто-то из них двоих тоже. Хотелось бы, чтоб не он. Откровения совсем не вовремя. Как? Ещё одна из многочисленных пощёчин! Неужели на нём не останется ни одного места, куда бы не укололи, куда бы не ужалили. Не растоптали, никакой гордости или самоуважения. Он становился себе противным ещё в школе, теперь просто тошнило.       Драко испытал всю моральную боль, которую человек не испытает за сто своих перевоплощений, а ему всё уготовано в одной-единственной жизни, только начавшейся. Его душу вытравили из тела, и она уже давно где-то скитается, потерянная и отданная в небытие. А сердце вырвано и кинуто под босые ноги грязных людей, оно истоптано, раздавлено, вовсе не является его собственностью. В теле не осталось живого места, в теле только чёрная пустота, чернее, чем в карцере. Все, кто там был, умирали и получали освобождение, а он возвращается на свет и носит в себе этот серый туман, в котором задыхается на протяжении всей жизни. Снова и снова.       За спиной послышались шаги, кто-то долго молчал и подкрадывался к нему, думая, что он не замечает. На секунду показалось, что это даже не Грейнджер, ведь повернувшись и увидев её, он испытал… радость? Не должно быть. Но чувство, что он впервые увидел её, впервые с того момента, как она подошла к нему в их доме, так же тихо, крадучись, подошла и отняла душу. Девушка подождала минуту, другую и коснулась белой рубашки, на расстоянии вытянутой руки она остановилась около его сердца, словно только что рылась в его голове и поняла, о чём он думал. Сердце было на месте. Это она так считала. Не зная правды.       И прежде чем удалось сказать хоть слово, а ведь её плотно сжатые губы держали в себе целую тонну букв, он упал перед ней на колени и опустил взгляд, пряча свои предательские глаза в черноте её подола. По дрожащему телу можно было подумать, что он болен…       Гермиона стояла тихо, не издав ни звука удивления или страха, подавляя желания упасть на пол рядом с ним. Она ни чем не могла помочь, всё что от неё зависело, это стоять как статуя и ждать, когда её наконец разрушат, уничтожат, тогда, быть может, он станет свободным. Вот что больнее всего. Стоять рядом с ним, чувствовать его боль и не знать, как это облегчить, безучастно молчать, не желая ранить сильнее…       Ну же, встань. Я с радостью умру от твоей руки. Только сделай это быстро, хватит нас мучить. Нас. Слушай. Тебя и меня.       Хотелось обнять его, закричать, что готова сбежать с ним, что полностью в его власти, запрётся в комнате и никогда из неё не выйдет, будет ждать, как кошка. Но разве он сможет простить её? Он никогда не простит. Любить того, кто предал тебя — можно, простить — никогда. Для неё он никогда не станет прежним Малфоем. Разве не она собственноручно толкнула их жизнь в ад?       И пока Грейнджер сокрушалась, минутное унижение Малфоя прекратилось. Драко поднялся с колен и, обойдя её достаточно на дальнем расстоянии, сел на край стола, закрыв глаза и кусая губы, да так сильно, что на них оставались бледные отпечатки зубов, ещё немного, и белая рубашка разживётся красными пятнами, стекающими с подбородка.       Потом он повернул к ней голову вполоборота, ощущая, что она по-прежнему стоит у окна и наблюдает за его спиной:       — Прости. Ты меня больше никогда таким не увидишь.       Грейнджер подошла к столу, их разделяли лишь кипы бумаг и дерево шириной в полметра:       — Я хочу видеть тебя любым.       Малфой отвернулся как от самого сильного оскорбления.       — Я прошу не стоять тебя у меня за спиной. Не хочу ещё одной вмятины в черепе.       — Зря… — Пройдя вокруг стола и касаясь края его поверхности, она остановилась у Малфоя и слегка коснулась пальцами его запястья, так что он даже не почувствовал, устремив свой взгляд на дверь.       Заинтересовавшись, что приковало его внимание и, развернувшись лицом к дверям, она заметила Люциуса, а затем резко повернулась в обратную сторону и вложила в свой взгляд столько красноречия, что Драко ощутил почти физически удар по лицу, всё, о чём она думала, ударило в лоб, почти сбив с ног. Это было бескрайне неприятно.       У мужчины ушло не больше пяти секунд, чтобы понять, его прихода никто не ждал, но Люциус был не в силах вернуться и закрыть дверь с обратной стороны, когда эта грязнокровка впивалась глазами в его сына, даже не замечая его присутствия.       — Рассчитываешь запудрить мозг моему сыну? Ещё раз? Маленькая дрянь.       И он подошёл к ним, разрушив их собственную взрывную атмосферу, швырнул фотографии на дубовый стол, на снимках изображался захват бывшего убежища Грейнджер. Взглянув на них, девушка мгновенно побледнела. Драко даже испугался, не воткнул ли незаметно отец девушке в спину нож, и не вытекла ли из неё вся кровь разом.       Интересно, о ком она больше сожалеет? О Полумне или… И в его голову ворвалась картинка из прошлого. Противное, надо сказать, воспоминание, они никогда не были вовремя. Он вообще не хотел ничего вспоминать.

***

      — Дело в том, — Полумна деликатно устремила взгляд куда-то между Драко и Гермионой, стараясь не акцентировать внимание на них обоих. — Может, мы присядем?       На улице за полночь, народ начал убывать, поэтому выбранное ими кафе, работающее круглосуточно и страдавшее от нехватки клиентов, было как нельзя кстати. Квадратные столики расставлены в хаотичном порядке. Выбрав самый крайний, Грейнджер и Малфой пришли сюда час назад. Полумна попросила о встрече и, увидев подругу вместе со слизеринцем, испытала некое смятение, а затем благодарность за доверие.       Войдя в зал, она заставила парня и девушку встать, и до тех пор пока пришлось обмениваться приветствиям и репликами о погоде, никто не решился присесть. Ощущение неловкости пролегло между тремя одинокими посетителями. В грузном молчании все сели. В тишине слышалось, как скрипнули половицы под столом. Затем заработала кофемашина и стало как-то легче.       — Полумна. Я рада, что ты пришла… — Гермиона взглянула на Драко, стараясь найти в нём поддержку, но тот смотрел на блондинку всепоглощающим, недоверчиво-холодным взглядом. Будто она сейчас отберёт у него нечто ценное и исчезнет, навсегда.       Лавгуд со вздохом кивнула, понимая, что ей придётся терпеть этот взгляд покуда не удастся убедить его, что не враг. Наверняка он не хотел знать об этой встрече и тем более соглашаться на неё, но увильнуть от просьбы человека, которого любишь не так-то просто, если этот человек к тому же Грейнджер, которая умеет веско всё аргументировать. В этот момент девушке стало даже жалко Драко, но пришла она сюда не за этим.       — Быть может…       Так и неклеившийся разговор оборвала официантка, взявшая заказ. Малфой так долго расспрашивал её о сортах кофе, что Грейнджер протянула к нему руку. Касаясь кончиками пальцев, толкнула. Играть на нервах — потрясающая способность, Малфой умел это делать феерически. Вот только терпение у Грейнджер сейчас ни к чёрту. Полумна проследила за вытянутой рукой и прикинула на каком дальнем расстоянии друг от друга эта парочка села. И при этом взгляде Малфой отодвинул стул ещё дальше, словно стыдясь, что их заподозрят в отношениях. Между ними с лёгкостью можно было втиснуть ещё двоих человек, и ни один из них не почувствовал бы себя лишённым свободного пространства. Положив руки на стол, Малфой подался вперёд, вновь впиваясь взглядом в Полумну.       — Ну и? Может, я чего-то не понимаю, или вы говорите телепатически?       — Малфой, пожалуйста. — Грейнджер положила руку поверх его руки, той, которая располагалась на столе, и всё это на глазах у свидетеля; Малфоя прошибло током.       — Мы все беспокоимся за тебя…       — Мы? — съязвил парень, всё ещё смотревший на неё, желая протереть дыру меж голубых глаз.       — Хорошо, я. Если вы вместе, почему это мешает общаться со старыми друзьями? Или хотя бы просто выходить на улицу?       — Зачем?       — Потому что я её друг, Малфой. Хотелось тебе этого или нет.       Она её друг. А значит, и его друг. Хоть один.

***

      Так чётко он видел лицо этой странной девушки, что слова отца доносились до него как из вакуума. Полумна буквально стояла перед ним, и если на данный момент она мертва, то дух её вполне мог прийти сюда и доставить Малфою огромный плевок боли.       Он с нескрываемым отвращением сгрёб колдографии и швырнул на пол эту пакость и, хотя у него не было права, показал своё неуважение к приказу Волдеморта, при желании Люциус мог донести на него. Лицо отца сделалось удивлённым, и хотя вскоре он аккуратно поднял материалы уже исполненного убийства, больше не решился тыкать на них пальцем, желая увидеть радость на лице сына.       — Как… как это было? — сухо спросил Драко.       В первую минуту, пока Люциус с самодовольной улыбкой описывал Драко настолько страшные вещи, что мозг Грейнджер постарался абстрагироваться от его голоса, она злилась. Не на Малфоя, а на себя. Возможно ли возненавидеть кого-то сильнее, чем самого себя? Что может быть страшнее? Вся её глупость, непозволительная расслабленность, допустили эту ситуацию, допустили эту смертельную ошибку. Необходимо было самоуничтожиться, а она всё испортила, Грейнджер вечно всё портит. Вся её жизнь — сплошное пепелище ошибок. Она заворожено смотрела на те самые ножницы, которыми Малфой поранился, и проклинала себя за то, что позволила пусть и ненадолго, но поверить, что способна быть кем-то любимой, хотя уже давно решила, сердце Малфоя, должно быть, остановилось в тот самый вечер, когда парень оказался без сознания на пороге собственного дома.       — Почему не пошёл с нами? Что ты забыл с этой… — Люциус первый раз позволил себе коснуться грязнокровки Грейнджер, схватив её за прядь волос и наклонив её покорную голову к правому плечу как марионетку, — Поттеровской прислугой? — Неизвестно, что сильнее его удовлетворило, то, как он причиняет девушке боль или то, как его сын смотрит на это с полным безразличием.       — Я забыл с ней своё прошлое, — очень вежливо ответил Драко с проникновенной отстраненностью. Давая понять, что присутствие Люциуса здесь необязательно, нежелательно, неправильно.       Его взгляд проследил за тем, что так заинтересовало Грейнджер, пришлось накрыть ножницы рукой, красноречиво намекнув, чтоб она и думать не смела.       — Не хотел, чтобы ты пропустил смерть этих ублюдков.       — Смерть? — Он словно удивился услышанному и наконец встретился взглядом с отцом.       — Смерть, — самодовольно ответил тот.       — Долгопупса, Уизли…       — Трёх Уизли.       Малфой наблюдал за Грейнджер, ни один мускул на её лице не дрогнул, она как будто и вовсе забыла, где находится.       — А Поттер? — спросил Драко, встав напротив Грейнджер, наблюдая, как теперь она сможет сдерживаться.       — Ты о чём? — Люциус оттолкнул в сторону Грейнджер, и она безропотно отступила. — Поттер же давно убит, ещё до того как эта грязнокровка попала в карцер. Ты знал.       И тут она разразилась громким безумным смехом. Из глаз потекли слёзы, так долго сдерживаемые, нос покраснел, ничего страшнее не приходилось слышать. Смех по умершим. Горький и пронзительный, смех уничтоженной души. Люциус аккуратно отошёл в сторону, будто она могла его покусать или того хуже, замарать своими слезами, а Малфоя словно парализовало чувство вины, он стоял на месте.       — Ты молодец, Драко, теперь мы будем свободны.       — Я знаю. — Верёвка у шеи затягивалась всё сильнее, отец отчаянно прикладывал к этому все усилия. И она тянула его так, что кожа начала гореть, на мгновение он подумал, что сходит с ума, и потёр шею рукой. И тогда невидимая верёвка обвилась дважды, и она тащила его в преисподнюю.       — Мы сможем уехать отсюда как можно дальше. Только ты и я.       — Я знаю.       — Ты рад? Скажи мне, ты рад, что мы исполнили своё предназначение? — Он обхватил его за плечи и начал трясти, чтобы сын проявил хоть каплю своих эмоций, а потом резко отпрянул, раскинув руки в стороны и молниеносно развернулся к Грейнджер. — Ах да, почти всех…       — Предательство побуждает к необычайно жёстким поступкам, отец, — тихо сказал он, обращаясь скорее к девушке.       Грейнджер с большим трудом замолчала, наблюдая за ними, ей даже показалось, что после слов Люциуса по лицу Драко пробежала тень разочарования и страха. Тело непроизвольно содрогалось от приступов болезненного порыва разрыдаться вновь, ноги стали слабыми, неспособными держать лёгкое тело, но она старалась совладать с равновесием. Разгладив и так безвозвратно измятый подол платья и вытерев мокрое лицо руками, она вдруг успокоилась, выпрямилась и пронзительно долго смотрела на Драко до тех пор, пока тот не почувствовал, как здесь не хватает воздуха.       Оказавшись рядом с ним, сделав огромное усилие, чтобы не замечать взгляда Люциуса в спину, она достала из кармана Малфоя палочку, он всегда хранил её там, она помнила. Поклонилась ему, стиснув зубы, и подала оружие в некогда любимые руки. Он не хотел брать, но её лицо было слишком красноречивым. Ненависть и желание быстрого конца поражали.       — Малфой, быть может, ты позволишь перед моей смертью сказать всё, что я о тебе думаю? Наедине, — стараясь держаться уверенно, выпалила она, и оба Малфоя уставились на неё как на дьявола, распахнув глаза.       Вскоре Драко понял, что обращение было адресовано конкретно ему и, судя по бледному лицу, он не привык, что женщины или кто бы то ни был способны перебить его. Мельком взглянув на отца, он буквально прочувствовал его нарастающее бешенство и прервал порыв выругаться поднятой рукой и кивком в сторону выхода. Больше всего он боялся остаться с Грейнджер один на один, но не простил бы себе этой трусости.       — Ну, давай! — Вздрогнув от хлопка дверей, она непозволительно близко встала напротив. Её взгляд прожигал сетчатку, она обхватила окончание палочки рукой, прижав к солнечному сплетению так сильно, что почти сломала её. — Сделай это сейчас!       Она говорила так ожесточённо, что либо была уверена в нём от и до, либо рассчитывала, что он убьёт её и этим всё, наконец, закончится. Тут, где секундой ранее присутствовал его отец, на глазах у женщины, отдавшей свою жизнь за человека, неспособного на прощение.       Хищника, задумавшего разорвать тебя, необходимо обезоружить, скрыв страх, тогда он возомнит тебя сильным и споткнётся о гнёт своего тщеславия. Что самое опасное у Малфоя? Его способность унизить словом, так что почва под ногами разлетается как от гранат. Тогда необходимо целовать рот его, ласкать язык и трепетно ждать. Хотя… не всё так просто, есть ещё невообразимое умение заставить возжелать близость, как нечто самое важное в жизни. Внушить неспособность больше ни о чём думать. Тогда необходимо расстегнуть его ширинку и обхватить руками член, встать перед ним на колени и сделать ему приятно. Ему приятно, не себе. Себе никогда. Это не то. Пальцы его, ладони его, те, на которых хранится полный список всех изгибов её тела, каждого ответного биения сердца, на ней не было места, которого бы они не касались, что тогда? Целовать их, облизать его пальцы, чувствуя солоноватый вкус кожи? А если надавить на самое сильное? На нелюбовь отца, бесконечно-убийственное предательство родителей и даже той же матери, которую он любил до самого конца, до самой могилы, хотя та добровольно сдала ребёнка в руки повёрнутого мужа. Обнять его не крепко и совсем не соблазнительно, а нежно, по-тёплому, так, чтобы его вечно ровные плечи смогли ссутулиться и расслабиться, как в объятиях матери, которых он лишён. Она хотела, она думала и перебирала тысячи вариантов, но сделать что-то одно было лишь малым спасением, он полностью был из изъянов и ран. Он от и до оружие. Поэтому выход один, схватить палочку и заставить закончить сделать то, чего от него ждут. Спасти хотя бы одну жизнь и вовсе не свою. Его жизнь.       — Ты сказочная идиотка, — прохрипел он и, направив палочку на дверь, защёлкнул замок.

***

      Оставшись в обществе столь нужном и пугающем, они не стали говорить что-то ещё, всё казалось таким лишним и выдуманным, не имеющим ни малейшего значения. Они посчитали необходимым коснуться того, что было самым дорогим, её пальцы вытащили белоснежную рубашку из его брюк, пробрались под выглаженный материал и остановились на лопатках. Его пальцы расстегнул молнию чёрного платья и, оголяя сутулую, покрытую синяками спину, коснулись хрупкого позвоночника, пробегая снизу вверх, как по арфе. Они стояли так, как будто телепатически договорившись, что больше подобного случая им не представится, и вовсе не секс им нужен. Слегка отстранившись, они смотрели друг другу в глаза, он, запнувшись и упав навзничь в этой карей вселенной, полной страха, а она в сером урагане, разорванная по частям.       Малфой смотрел на её чувственные губы, нижняя у неё слегка подрагивала, силясь воспроизвести слова, но он медленно помотал головой, давая отказ от желания слушать, что бы то ни было. Мозг должен сфокусироваться и впитать физический контакт, большего не требовалось, её пальцы рисовали замысловатые иероглифы, непонятные никому, заставляя его тело покрыться мурашками. Он пробежался пальцами по её спине, плечам, а когда платье вздумало спасть с её тела, бережно прикрыл её оголённую грудь в кружевном белье. Уткнувшись носом в шею, затем скулу, останавливаясь на ямочке с задней стороны уха, он пытался запомнить её запах, запомнить то, как она молча ждёт того, чего он больше дать не может, то, как тело отзывается на движение его рук. И наконец он застегнул молнию на её платье, резко, наверное, ей даже стало больно, когда металл поцарапал кожу. Судорожно выдохнув через рот, желая умереть с этим последним выдохом, он освободился. Приказав себе уничтожить любую возможность чувствовать.       — Люциус ушёл. Здесь больше никого нет.       — И?       — Ты уйдёшь вслед за ним, — он сказал это, не задумываясь, как если бы всё решил годами ранее, но он не мог всё обдумать, на это у него было не больше дня. Слова, произнесённые вслух, так что обратно их не вернёшь, они стали его частью, честной кляксой на лживом полотне, отображением того, что он чувствует. Он взял Грейнджер за руки и еле уловимо погладил её пальцы.       — Нет.       — Да.       — Н… — Он вытащил верёвку из кармана и накинул ей на руки.       — Ты любила меня? Хоть немного? — В этом вопросе мелькнуло нечто похожее на страх и сомнение. Встав перед ней на колени, он быстрым движением обмотал верёвкой её послушные руки и аккуратно завязал узел.       Ему было проще, он никогда не говорил этого, хотя любил в ней всё без остатка: спутанные волосы, солёную кожу, эти синяки, покрывавшие её тело, сломанные пальцы, её вечно бледное лицо, пронзительный взгляд, будто она всегда знает на один секрет больше, чем он. И как он не мог терпеть себя за это.       В долю мгновения, это даже быстрее, чем удар сердца, она ответила утвердительно, и он, взволнованно вдохнув через рот, тут же погасил своё смятение, встав на ноги и поправляя верёвки. Её слёзы смочили затянутый жгут, он захотел вымыть руки, это было невыносимо.       — Это адрес, где тебя будут ждать.       Малфой схватил первый попавшийся листок со стола и написал на нём несколько слов чернилами, руки его были по-прежнему замазаны ими же, и когда он аккуратно свернул листок и вложил ей в ладонь, на нём остались его отпечатки.       — Я не пойду никуда, — ответила Грейнджер безжизненно-обессиленным голосом.       Тогда он на неё посмотрел, пронзительно, неотрывно, в течение коротких секунд, так чтобы её лицо навсегда осталось в памяти. Он свыкался с мыслью не видеть её как раньше, сотнями дней, десятками лет, отныне у него не будет возможности взглянуть или коснуться…       — Разве я тебя об этом спрашивал? Разве меня хоть раз интересовало то, что ты считаешь правильным?       Он осторожно, почти не касаясь её спины, толкнул девушку в сторону дверей, Забини уже должен был ждать внизу, связанные руки служили простым объяснением куда и кого может вести Пожиратель смерти по улице. Чёрный плащ, накинутый ей на плечи, позволял скрыть личность ведомой.       В здании было пусто, он мог ещё несколько часов проговорить с Грейнджер, прикоснуться к ней, вдохнуть запах её волос. Глупо всё это. Страшнее расставание было только захлебнуться этой убогой ностальгией.       Он захлопнул дверь и старательно провернул ключ, будто не доверял себе и в любой момент мог передумать. Вернувшись к столу, он метнулся к дверям, от бессилия застучал по ней ладонями, пока не содрал кожу в кровь, ощущая, как кости готовы раздробиться, боль прогревала до самых запястий, но это его не останавливало.       И лишь когда она спустилась на непослушных, ватных ногах, ей удалось столкнуться с Забини, ответившим ей недоумением, что ещё за адрес мог написать Малфой.       — Он что, совсем чокнулся? Твой адрес — это я, — произнес он, накидывая чёрный капюшон, который скрывал Грейнджер лицо.       — Помоги мне развернуть бумагу…       Аккуратно извлёкши бумажку из рук девушки, он развернул по меньшей мере раз пять, так старательно Малфой пытался скрыть написанный внутри текст и, столкнувшись взглядом со словами, которым не суждено сбыться, сунул её девушке в руки.       Неудобный капюшон мешал разобрать слова, и лишь с третьей попытки подставляя текст под освещение фонарей у дома, на белой бумаге удалось прочесть:       Позволишь мне забыть тебя?