Outlaws of Love

*** Oh, nowhere left to go, Are we getting closer...closer. *** Всю жизнь я была самостоятельной и предпочитаю называть это именно так. Не одинокая, а самостоятельная. С тех пор как погиб папа, я многому научилась и закалила себя до неузнаваемости. Жизнь не спрашивала меня, хочу ли я этих перемен и готова ли я к ним. Она просто сделала это. Это ещё одно моё предпочтение – считать, что жизнь сделала меня именно такой. Кто знает, какой бы я была, не случись со мной всего этого – жизни в Панеме, смерти отца, ежегодного пульса за 100 ударов в день Жатвы, электрического гула от забора, голодных смертей и прочих стандартов, составляющих мой жизненный обиход. Я много думала обо всём, что произошло со мной за эти годы, и чем больше времени проводила в размышлениях, тем больше во мне укреплялась мысль, что лучше было бы вырасти сиротой. Я знаю, странно желать подобного, но жить с воспоминаниями о счастливых днях, прокручивая их раз за разом, и знать, что этого уже никогда не повторится ещё тяжелее. Поверьте мне. Приходить на озеро и видеть в воде отражение отца, бродить по лесу и слышать в пении птиц его голос, заходить в пустую кухню и чувствовать запах маминого ужина, проходить мимо пустого стола и ощущать тепло вечеров, проведённых вместе. Когда я в одночасье стала взрослой, то решила раз и навсегда установить незримую преграду между собой и внешним миром, потому что знала, что не смогу пережить потерю близких ещё раз. Да, и так будет проще – и для меня, и для мира. Мы научились сосуществовать вместе, но предпочитаем держаться на почтительном расстоянии. Единственные, кому я всё ещё могла приоткрыть своё сердце – это Прим и Гейл, но и от них у меня есть свои маленькие секреты и загородки. Есть вещи, о которых им лучше не знать, чтобы не делать ещё хуже их и без того не сказочную жизнь. Я не могу позволить себе повесить на них эту ношу – свои страхи, ночные кошмары, зудящую тоску ...одиночество. Я соглашаюсь с мыслями Гейла о Капитолии, но никогда не стану говорить ему о том, как мне хочется разрушить всё вокруг, когда я вижу медаль отца на убогом шкафчике в нашем доме, как я чувствую, будто воздух наполняется угольной пылью, всякий раз, как он произносит название столицы. Я каждый раз, шутя, напеваю Прим колыбельную, когда она не может уснуть, и не упоминаю о том, как мне хочется разрыдаться от того, что минуту назад она просила об этом мать, а она даже не заметила её. И вот спустя годы отречения от внешнего мира впервые, похоже, моё сердце готово подвести меня. Я сидела в поезде, который нёс меня к Капитолию, когда это произошло. Впервые за долгое время мне захотелось зарыдать и говорить, говорить без остановки. Обо всём, что мучало меня эти годы, преследовало и не давало спать. Обо всём, чего у меня уже никогда не будет – о любящих родителях, собственных детях, открытости и дружелюбии, ранимости и полном доверии другому человеку. Потому что именно в этот момент я осознала, что еду на Голодные игры. Именно я стала трибутом Дистрикта-12. И именно я скоро умру. Хоть я и обещала себе быть сильной, выиграть игры ради Прим, говорила, что не могу позволить себе заплакать, показав слабость, зная, что меня снимают, понимаю, что сделать это мне не под силу. И сейчас мне так мучительно хочется разделить хоть с кем-то это невыносимое осознание. Столько времени я отвечала за жизнь мамы и Прим, а сейчас вынуждена добровольно позволить убить себя. Похоже, эта ноша мне уже не по силам. Я оглядываюсь по сторонам в поисках того, кому бы я могла довериться. Вижу Пита – своего соперника и возможно будущего убийцу, Хеймитча – жалкую пародию на ментора, Эффи – женщину с розовыми волосами, и кучу слуг, которых Капитолий и так уже наказал. Похоже, доверить свои душевные переживания сегодня я смогу только подушке в своём купе. Почему оказывается так, что в поезде полном людей я чувствую себя как никогда одинокой. *** Я немного успокоилась после вчерашнего приступа отчаяния. Обдумав всё произошедшее, решаю избрать новую тактику – обратить свою слабость в агрессию. Они не могут помочь мне пережить то, что произошло со мной, тогда пусть пожинают плоды моего гнева. В эти несколько дней, что мне осталось прожить, я сделаю их жизнь просто невыносимой. Они все на стену будут лезть от меня – Пит, добродушный парень, несомненно раздумывающий, как прикончить меня, Хеймитч, моя последняя плевавшая на меня надежда, Эффи, блюститель манер, ежегодно произносящая имя будущих мертвецов, и несомненно все жители Капитолия, которым доведётся столкнуться со мной. Именно поэтому, ожидая своего стилиста, я прокручиваю все те колкости, что собираюсь отпустить в его сторону. Прикидываю, хватит ли для начала двадцати едких замечаний о его внешности или нужно подготовить побольше. Кожа, ноющая после всех проделанных процедур, просит заготовить ещё десяток про запас. Но он заходит и разрушает все мои планы. Я ожидала увидеть ряженого глупца, которого мне было бы просто презирать, но вместо этого вижу обычного парня, который мог бы жить в одном из Дистриктов, быть моим соседом и так же ненавидеть Капитолий, ожидая дня Жатвы. Он не производит впечатления легкомысленного поверхностного человека, в отличие от команды подготовки. Я слушаю его рассказ о видении моего образа, моих платьях и облике. Мне становится не по себе от того, насколько он попал в точку. Складывается впечатление, что он знает, кто я такая и что из себя представляю. Более того, он знает то, чего не знают другие и, быть может, то, чего даже я сама не осознавала, но, когда он говорит, я только молча киваю. Это всё правда. Гнев уступает место растерянности. Как это возможно? Происки Капитолия? Или он просто умеет видеть людей насквозь. Предвосхищая мои вопросы, он говорит, что его задача - помочь мне произвести впечатление, и он сделает всё, чтобы добиться максимального эффекта. Затем его зелёные глаза пристально смотрят на меня, ожидая реакции. Определённо он видит меня насквозь. Я отвечаю, что попробую довериться ему, но сама пока не очень верю в это. Тем не менее, ненавидеть его не так просто, как я хотела этого сначала. Ему удаётся поселить во мне зерно сомнения: люди, живущие в Капитолии, и люди, убивающие нас, жителей Дистриктов, так ли неразделимы эти два понятия, как мы с Гейлом всегда считали. *** Первый серьёзный тест на доверие мне приходится пройти очень скоро. В тот момент, когда Цинна готовится поджечь наши с Питом костюмы. Меньше всего мне хочется сгореть заживо ещё до начала игр, но я не могу отказаться. Не имею права, потому что я должна делать всё, что мне прикажут. Такова жизнь большинства людей в современном мире. Я буду делать то, что он мне скажет, потому что не могу отказаться. -Боишься? – спрашивает Цинна, возвращая к огненной реальности. Я бы лучше вышла на арену прямо сейчас, чем сама дала согласие на добровольное сожжение, но лишь спокойно произношу: -Ни капельки. -Мне не обязательно врать, Китнисс – слегка огорошивает он меня. -В этом вся Китнисс, - отвечает за меня Пит. – Она никому не рассказывает всей правды. -Может, просто некому было рассказать,- отвечает Цинна. И, прежде чем значение его слов доходит до нас, поджигает накидки.