...quia nobiscum Deus.

И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма. — Библия; Бытие, глава первая.

Чтобы рассказать историю До Кёнсу, нужно обязательно окунуться в его прошлое, где нас ждёт первая шишка на затылке в четыре года, полученная в Пасху во время охоты за спрятанным шоколадным зайцем под столом, и вкус индейки в соусе из крыжовника на Рождество. Там отчий дом ещё пах некой медовой сладостью, притягивал своим светом и своей красотой. Это было именно то, что люди и называют настоящим домом – здесь всегда царили любовь и искренность, доброта и целомудрие. Здесь семья, в которой старший брат без пререканий ухаживает за Кёнсу, мать не ждёт по два часа помощи от детей на кухне, а отец разговаривает только успокаивающим голосом. В то же время, это всегда были скрытая строгость и образцовое поведение, которые были незаметными внутри, но, на самом деле, из секунды в секунду преследующие подрастающих мальчишек в семье До. Им прививали то, что есть только два места, в которых надо доверять людям, если ты собираешься стать человеком с ясностью в глазах и упорядоченностью в голове: это дом и церковь. Так вышло, что Кёнсу начал понемногу бояться окружающего мира за окнами его комнаты, за украшенными иконами стенами. По словам родителей, а родители, как он был уверен, никогда не ошибаются, тот мир пестрит злодеяниями, несправедливостью, самыми жуткими монстрами. Жестокие дети и взрослые, на них Кёнсу поднимал испуганные большие глаза, прятался за ногой папы и семенил следом, стараясь остаться незамеченным. Но и хорошие люди существовали тоже. Добро и Бог есть всегда, твердила мама. И она была права, потому что он не был обречён всё время сидеть на скамье один. Имея за спиной пять лет, он пролистывал папину apocalypsis loannis, пока родители общались с другими прихожанами церкви. “Сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Из.. и-изра-а..”, - послышалось у его уха детское шепелявое бормотание. - Израилевых, - помог Кёнсу, быстро отыскав нужную строку и поднимая глаза на того, кто присел с ним рядом, - это евреи. Он увидел мальчика, который показался ему старше себя и, однозначно, выше. У него было вытянутое важное лицо и грустная форма глаз, но сами они искрились детской любопытностью. Его узкие губы, казалось, не могут улыбаться, а в случае попытки – обязательно порвутся, но на деле, как потом заметил Кёнсу, всё оказалось совсем не так: он умел растягивать свои губы широко-широко, забавно улыбаясь, отчего глаз его совсем не было видно. Но ещё большую солидность ему придавали длинный прямой нос и недружелюбно настроенные брови, поэтому незнакомый мальчик очень его испугал. Он нахмурился, изучающе смотря на Кёнсу, заставляя того смутиться и закрыть книгу. Под таким взглядом ему казалось, что он ошибся, и сейчас рассердившийся мальчик наругает его и опозорит перед матерью и отцом. - Тогда почему же они израле.. из.., - незнакомец упрямо и настойчиво пытался повторить это слово, - израилевые? - Потому что их страна так называется – Израиль. Мальчик задумчиво протянул «м-м-м», устремляя взгляд к потолку, но они оба быстро оторвались от скамьи, когда родители почти одновременно позвали их. Перед мамой и папой стоял высокий стройный мужчина с такими же грустными глазами, как у мальчика, который встал рядом с ним, в отличии от Кёнсу, в очередной раз спрятавшегося за ногу отца и скромно выглядывающего, чтобы рассмотреть людей перед ними. Он заметил, что грустные глаза мужчины выглядят совсем иначе от того, что в них не было детских искр, поэтому Кёнсу решил, что печальнее этих глаз ещё никогда не встречал. Он сразу понял, что это был папа плохо читающего мальчика. Кёнсу всё никак не мог понять, отчего же это – старше, а читает хуже. Неправильно. - Кёнсу, вы уже познакомились? – поинтересовалась мама, на что получила отрицательное потирание головой о папину ногу, - это О Сэхун. Он со своим отцом переехал сюда, поэтому теперь будет ходить в церковь с нами. Они живут недалеко и вы сможете гулять вместе. Что думаешь? Он смотрел на него недоверчиво, пытаясь найти подвох. Неужели он и вправду будет часто видеться со своим ровесником? Но когда он столкнулся с его взглядом, то был удивлён – Сэхун смотрел на него очень по-доброму и так ласково, как будто они уже совершенно точно друзья. - А я для него не слишком маленький? – прошептал Кёнсу, краснея, - он будет со мной играть? К его очередному удивлению, все залились тихим смехом, даже Сэхун смешно фыркнул. Видимо, он был не против играть с ним. - Он младше тебя на год, - пояснил отец причину их веселья и вызвал полное негодование со стороны Сэхуна. - Это как же? – воскликнул он, получив от папы слабый подзатыльник за громкий голос, поэтому продолжил он уже немного тише, потирая ушибленное место, - но я же выше! Настала очередь Кёнсу улыбаться, прикрываясь маленьким кулачком. Так он познакомился со своим первым другом и единственным настоящим в течении двенадцати лет. Больше Кёнсу не сидел один, когда родители отходили пообщаться. Его брат из-за учёбы лишь через раз посещал церковь с семьёй, но даже когда он был с ними, то своё время он не тратил на Кёнсу. Вернее, тратил не на многое. Ему тоже особо не с кем было поговорить, поэтому он либо обходил церковь вновь и вновь, либо сидел точно также, с одним лишь отличием - брат исповедовался. Иногда он заходил в исповедальню, даже если никакой священник не слушал его, а иногда на скамье перед священником, как не делал почти никто. Кёнсу не мог представить, в чём можно признаваться так долго и часто. Он считал, что брат придумывает себе грехи или занимается чем-то ужасным вместо учёбы, потому что раз в месяц и ему приходилось заходить в зарешеченную кабину, чтобы сознаться во всём. Но спустя минуту всё сводилось к долгому молчанию и вспоминаю вещей вроде: "..и я пропустил одну строку в том рассказе, потому что очень устал, но смысл не потерялся! Я всё понял!". Узнав, в чём иногда исповедуется Кёнсу, Сэхун засмеялся, а тот обиженно надул щёки. Но ведь Сэхуна не заставляют это делать раз в месяц! - А вот мне есть о чём рассказывать, - добавил он, и улыбка его тут же стала грустной, а Кёнсу замолк, опуская глаза. На тот момент младшему было двенадцать. Что же это было, Сэхун так и не рассказал. Всем было привычно, что он солнечный ребёнок, занимающийся лишь светлыми делами. Очень редко он становился серьёзным и только при своём лучшем друге, но именно в такие моменты Кёнсу казалось, что во взрослого "родителя" Сэхуна играет только он сам, а Сэхун - лишь подыгрывает, как делают иногда родители, если дочери просят поиграть их в чаепитие. Будто эти глаза, из которых в серьёзные моменты исчезают озорные огоньки, на самом деле знают намного больше, чем начитанный, послушный Кёнсу. Поэтому он молчал, чтобы не показаться глупым. Но даже это, казалось, Сэхун знал, видя его насквозь. Старший очень боялся, что однажды глаза друга станут точно такими же, как у его отца. Когда Кёнсу исполнилось пятнадцать, он стал рассказывать Сэхуну уже почти все свои проблемы, в которых запутывался, теряясь в грехах и непорочности. Если он не был виноват, хотя почему же тогда такое случилось, то зачем одноклассник выбил у него поднос из рук? - Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую, - повторял Сэхун Евангелие, а затем растягивал губы в широченной улыбке. Кёнсу удивлённо таращил на него глаза. Иногда тот смущался, а иногда набрасывался с объятиями на друга и заливисто смеясь, будто не он только что цитировал Новый Завет. Когда всё так, когда Кёнсу был со своим другом, он был уверен, что всё хорошо. Но со временем оказалось, что не все проблемы он мог рассказать ему. Например, об одном пианисте. Кёнсу слушался своих родителей, делал домашнее задание, читал не только то, что задавали, трижды взахлёб перечитывал Бытие. Он ходил в школьный оркестр, играя там на виолончели; учил латинский и итальянский языки; не пропускал мессы; читал молитвы за столом с семьёй, а порой и в комнате, когда было что сказать Ему; он делал всё правильно и прилежно, как хотели того родители. Но не только идеальным сыном он был изо дня в день, но и другом. Он не старался ими быть - таков был образ жизни, привитый ему. У Кёнсу даже не было мечты, но это его ничуть не стесняло. Несмотря на советы Сэхуна подумать о том, чего он хочет для себя, юноша считал, что родители выберут ему профессию сами. Ведь он не против играть на виолончели - если они сочтут это его путём, то он будет стараться изо всех сил, чтобы однажды его на коленях попросили бы взять в подарок Страдивари Дюпора; может уехать работать в Рим, который он обожает вместе со своей семьёй, нежно разглядывая фотографию его и Сэхуна на фоне Колизея, которую они сделали во время летней поездки с их родителями. Он может стать учёным или преподавателем, как его отец. Всё шло так идеально, что просто должно было однажды обернуться крахом. Когда ему было шестнадцать, Сэхун стал немного реже ходить в церковь. Отца же его он не видел совсем. Он переживал, но друг утверждал, что всё хорошо. Это его успокаивало. Однако он продолжал ходить, порой даже забегая туда вне своего расписания. В какой-то момент он признался себе, что отсутствие Сэхуна ему только на руку. Причина подобного поведения Кёнсу играла на фортепьяно, стоящем в церкви, в неожиданное и неопределённое время. Это был мужчина лет тридцати, хотя на вид и моложе, с аккуратными длинными пальцами, высокого роста, властной походкой и запахом роз, шлейфом остающимся после него. Волосы его были вечно уложены, чёлка поделена пополам по пробору. С его идеальной одеждой он выглядел противоречиво из-за синяков под глазами; он часто казался измученным, и это разрушало его образ принца, из-за чего Кёнсу расстраивался, слыша, как из-под его пальцев вытекает минорная история, усаживаясь на скамье едва ли не прямо перед ним. В голове впервые происходил бардак, ведь он переживал за человека, о котором совершенно ничего не знал, даже имени. Это не было простой жалостью к незнакомцу; Кёнсу страдал искренне, страдал как он сам. Когда их взгляды встречались, мужчина улыбался ему, будто увидел что-то красивое, но Кёнсу воспринимал эту улыбку совсем иначе, начиная бегать глазами во все уголки и отводить взгляд, чувствуя, как кровь прилила к лицу. Бывало, он притворится, что молится, или увлечённо поправит школьную рубашку, или быстрым шагом покинет церковь, прячась за псалтырем. Но шли дни, недели, а пианист перестал появляться в церкви. Сначала Кёнсу решил, что просто приходит не по тем дням. Его одолела тоска. Что и почему он чувствует это? Вопрос за вопросом летали в его голове. Поинтересоваться о нём у священника казалось безумно подозрительным. Почувствовать симпатию к тому, кто старше тебе в два раза казалось настолько грубой ошибкой, что он принижал себя как только мог. Однако ведь многие молодые влюблялись в разных взрослых звёзд, и Кёнсу подумал, что в этом нет ничего страшного. Что, наверное, это скоро пройдёт, это детское. Но ещё хуже было то, что объектом его совсем непорочных мыслей был человек мужского пола. Стоило ему подумать о том, что, при большом желании, пианист годился ему в отцы, он вспыхивал и зарывался в подушку. Каким отвращением ты стал, До Кёнсу. Незнакомец действительно исчез, не оставив после себя ничего, кроме запаха роз от своих духов и открытого молчаливого фортепьяно. Несколько дней подряд Кёнсу садился в первые ряды по привычке, чем удивлял Сэхуна, с которым они всегда садились поодаль от всех. Но розы, отпечатавшиеся в его сознании, вскоре выветрились даже оттуда. В последствии думая о своей первой влюблённости, Кёнсу не смог вспомнить даже его лица, какой была его улыбка, которая раньше заставляла школьника метаться из стороны в сторону. Сэхун видел, как глаза друга стали покрываться пеленой тайны, что закрывала его собственные. Он знал, что о чём-то ему не говорят, точно так же, как и он порой молчит. Они скажут: «я рассказываю ему почти всё». И за почти – всегда будет скрываться самое важное. После всех занятий, вечером, Кёнсу всегда заваливался в свою комнату, сначала выдирая свои волосы, а затем, успокоившись рассматривая потолок. Найти способ избавиться от греха, преследующего его; черноты, образовавшейся в нём – вот, в какие думы он падал. Он искусал пухлые губы, до царапин чесал руки и ноги, а в школе, думая об этом, постоянно щёлкал ручкой. Было бы здорово, если бы нервы, в конце концов, действительно кончались, и Кёнсу спокойно умер на своей кровати, так и оставив свою тайну при себе. Но как он, примерный сын, может скрывать подобное от матери и отца? Он знает, что они скажут. Это мерзко. Он стукнул кулаком по кровати и тихо шмыгнул носом, повернувшись на бок. Зачем же Господь создал его таким? Что же случилось на небесах с его документами? Мама говорит, что Бог всегда в тебе, и нигде больше его искать не нужно. Кёнсу хотел воскликнуть, что это Он во всём и виноват, но это было бы не умнее, чем винить во всём икону на столе. До Кёнсу ненавидит себя. До Кёнсу семнадцать лет, и он скорее поцелует лучшего друга, нежели самую красивую девушку на Земле.