Incipiente II
5 ноября 2014 г., 20:16
…ибо прах ты и в прах возвратишься. — Библия; Бытие, глава третья.
Кровать кажется чертовски мягкой средь бела дня, когда нужно подняться и заниматься подготовкой к ближайшим экзаменам. Однако делать это сразу же после школы - очень трудно, особенно если лучший друг учится где-то, где-то далеко, а в субботу он выкраивает время, чтобы прибежать, и отказать ему никак не получается. Поэтому Кёнсу и Сэхун лежат на кровати в святой обители, в доме семьи До, вид и атмосферу которой зря не добавили в Библию. Они готовы смотреть в потолок часами, но у них есть только два, а потом мама До зовёт на ужин, после которого Сэхун вежливо прощается и уходит. Поэтому они должны провести эти два часа с пользой, а не просто молчать, как им обоим по нраву. Кёнсу задумчиво крутил пальцами четырёхконечный крест, что вошло в его привычку. Очень трудно отыскать в себе силы на то, чтобы удержать язык от рассказа сокровенной тайны. Кёнсу очень хочет, но вероятность потерять единственного друга слишком велика, поэтому он молчит, спутывая между пальцами верёвочку и крест. Если Сэхун его не примет, то не примет никто. Ему никогда нельзя будет зайти в церковь; папа, может, ударит его впервые; родители захотят забыть, что у них когда-то был такой сын, исполнявший все их желания, но поддавшийся одному своему. Кусая внутреннюю сторону щеки, он почувствовал, как его руку, которая, как оказалось, до побелевших костяшек сжимала одеяло, коснулась чужая, больше, привычной неприятной кожей друга, по причине её шероховатости. Но более близкого прикосновения к его душе ещё никто не совершал. Кёнсу оглянулся, чтобы его осмотреть. Они не были похожи с детства, а сейчас - это видно сильнее, и объединяла их всегда одна лишь вера. Но если у Кёнсу не было выбора, если он не видел другой жизни, то Сэхун в любой момент мог перестать перечислять свои грехи в исповедальне. Его никто не заставлял, а он просто ходил, улыбаясь священникам и прихожанам; бегал на мессы, праздники, порой находя утешение не у алтаря, но у друга. Поэтому он всегда был другим: в детстве отец никогда не изощрялся ради его нарядов, а теперь он носит кофты с принтами, толстовки с капюшонами, кепки, быстро рвущиеся джинсы, одни и те же кеды, пока нога не вырастает. Это не рубашки, пиджаки, костюмы, бабочки и галстуки, штаны и дорогие туфли, в которые мама с удовольствием одевает прилизанного Кёнсу. Из его головы ни волоска не торчит в неправильную сторону, а причёска Сэхуна сбилась ещё с того момента, как он снял кепку с головы при входе. Иногда Кёнсу хочется заплакать оттого, какие они не похожие, но потом он вспоминает, что, возможно, это и есть та причина, по которой они всё ещё дружат. Правда, он немного завидует его свободе мысли, образу жизни. Грешно. Бледная, изветвлённая венами ладонь сжалась сильнее, привлекая внимания. Сэхун даже присел, покачиваясь из стороны в сторону, не отводя от До глаз. Он на секунду подумал, что О молится, однако губы его оставались неподвижны, а мысли – немы. Он ждал того, чего ему не решались сказать. - Как думаешь.., - начал Кёнсу, тоже приподнимаясь и садясь, ссутулившись, - Бог на меня злится? Сэхун отрицательно покачал головой. - А если за мной бежит грех? Он может меня ненавидеть? Смотря в огромные глаза, молящие то ли о помощи, то ли о прощении, Сэхун без раздумий ответил, не отпуская чужой руки: - Исповедуйся. Теперь головой обречённо мотал Кёнсу, забурчав под нос: «не поможет». - Ты что, человека убил? – удивлённо прошептал Сэхун. - Нет! – и за свою простоту друг получил в плечо. Театрально показывая боль, Сэхун застонал, скорчив лицо, а затем подскочил с кровати, потянув Кёнсу за руку на себя. В результате и его зад был оторван от мягкой постели, и Сэхун, толкая старшего со спины, повёл его куда-то. Резко развернув его, они оказались напротив зеркала. Тонконогий юноша возвышался за Кёнсу, вгоняя того в очередное самобичевание – стать выше из них двоих у него так и не получилось. При этом ни фигуры, ни лица лучше, чем у Сэхуна, у него не наблюдалось. В своих глазах он был уродливым, поэтому почти никогда не смотрелся в зеркало. Ему показалось, что младший издевается над ним, но его ладони легли на плечи Кёнсу, намереваясь тем самым снять накатившее на того напряжение. Этот подлец чувствует всё. - Хён, посмотри на него со стороны. Вспомни всё, что он когда-либо делал. Этот человек никогда никому не совершал зла, был добрым и скромнее всякого, кого я знаю, - Сэхун делал паузы между предложениями, давая Кёнсу времени подумать над его словами, - а в мире происходит столько ужаса по вине людей, что едва ли Он успевает позлиться на каждого. Я никогда не слышал, чтоб Он ненавидел. Так зачем же Ему трогать невинного? Вдруг послышался голос матери, и Сэхун, решив оставить его, быстро ретировался из комнаты. Кёнсу грустно смотрел на своё отражение и, вопреки словам Сэхуна, видел не свою жизнь, а самого себя. Жуткие густые брови, некрасивый большой нос, да ещё и огромные губы, как у неандертальца. Детские щёки, не такие уж тонкие ноги… Он разглядывал себя, наполняясь ненавистью. Наверное, он никому не сможет понравиться, так как нет в нём никакого очарования и полностью отсутствует харизма. Он вновь думает об этом. Вероятно, Ад плачет по нему. Мамин голос позвал его снова и, опомнившись, он тоже побежал в столовую. Вспоминая слова Сэхуна, завидев его помогающим матери, юноша задумался о том, может ли ему взаправду быть только шестнадцать лет. Кёнсу бы не удивился, если бы узнал, что в этом высоком мальчике живёт какой-нибудь Святой или Он. Кто-нибудь из них был шепелявым? Их глаза встретились, и Кёнсу мягко улыбнулся, садясь за стол. После ухода Сэхуна, Кёнсу рассчитывал уйти в комнату, позаниматься уроками и спать, но включённый телевизор заставил его остановиться. Предложив маме помочь убрать всё со стола, он бросал беглые взгляды на идущую программу. Обычно мама если и смотрела что-то, то это был канал о путешествиях или о создании разных вещей. Но сейчас двое мужчин, европейцев или американцев, выбирали себе дом в какой-то африканской стране. Кёнсу хватило доли секунды, чтобы понять, почему два человека одного пола живут в месте, и он чувствовал себя неловко, что это и есть причина, по которой он помогает маме. Ему нужно было только задать вопрос. Какой-нибудь. Может, всё будет в порядке. Может… - Какая мерзость. От удивления тарелка в его руках со звоном плюхнулась в раковину, и Кёнсу обрадовался, что она осталась цела. Но спустя секунду он заметил, что мама стояла с пультом перед телевизором, в поисках другой программы. От досады он захотел разбить тарелку намеренно. - Мало того, что эта дрянь существует, так они её ещё и пропагандируют, - сетовала женщина, - американцы посходили с ума. - А-ага… Мама ругалась редко, по крайней мере, Кёнсу считал так. Ещё реже она ругала его, поэтому, непривыкший к такому, он часто падал от таких слов духом. Сейчас же он чувствовал себя опустошённым, потому что «Кёнсу» стал синонимом сумасшедшим американцам. Потому что каждое слово об этом нужно принимать на свой счёт. Он бы почувствовал обиду, но до ужаса побоялся показаться таким очевидным. И, пойдя в комнату, он сделал это с довольным видом. Его почерк, обычно не красивый, не плохой, стал кривым и не стоял ровно на строке. Итальянские слова сплетались, становясь выше и ниже, больше и меньше.Caro Dio, mi chiamo Kyungsoo e voglio morire. Amen.
Он криво вырвал листок из тетради и прицепил его на пробковую доску над столом, к миллионам другим таким же бессмысленным итальянским записям, разным фотографиям и вырезкам. Благо, итальянского родители не знают, как и не разбирают его почерка. Кёнсу уже знал, что будет делать в церкви в воскресенье. Он плохо спит уже не первый год, поднимается усталый и едва живой проводит день. Он чувствует себя неправильно просто постоянно. Только в одном можно признаться Ему. Только одно попросить. В церкви он вёл себя тихо, слушая игру на фортепьяно кого-то из прихожан. Сэхун вился рядом. Сегодня он тоже думал зайти в исповедальню, только дождавшись священника: когда он говорит, то предпочитает, чтоб его слушали. А Кёнсу быстро побежал от него прочь, заметив, как кабина освободилась, оставив парня в недоумении. Прошмыгнув в неё и затворив дверь, он втянул в лёгкие побольше воздуха и хотел было начать, закрыв глаза. Но он почувствовал себя как-то неправильно, стоя на ногах и собираясь впервые признаться в этом. Кёнсу неуверенно потоптался на месте, но в результате упал на колени, сложив ладони вместе и поднеся их к губам. - Сегодня мне надо, чтоб меня услышал кто-нибудь сверху, потому что это намного важнее, чем когда-либо, - его шёпот пропадал в ладонях, и он прикусил губу, - Господи или какой-нибудь ангел, хоть кто-нибудь, прости и помоги. Послушайте сейчас, если не слушали меня до этого. Я пытался избавиться от этого греха прежде, чем зайти сюда и говорить, я пытался забыть и не чувствовать ничего, но это всплывает вновь и вновь, и я горю от стыда и ненависти к себе. Я не смог. Прочистив горло, поелозив, он продолжил. - Я не могу поделиться этим ни со своей семьёй, ни с лучшим другом. И с тобой, Господи, на самом деле, едва могу. Мне страшно, мне очень страшно, - пролепетал Кёнсу, зная, что не надо звать Бога слишком часто; чувствуя, как глаза начинают щипать; ядовитая жидкость готова была политься струйками по щекам, говоря о его слабости, потому что он плачет из-за того, в чём виноват сам, - но я не могу убить это в себе. Я столько раз ловил себя на мысли, что... Голос дрогнул, задёргавшись вместе с губой. - Что... Кёнсу закрыл лицо руками, ощущая, как всё закипает в нём от полного отчаяния. За ним ничего и никого - ни светлый отчий дом, ни семья, ни друг, ни священник бы не вымолили для него прощения. Он может понадеяться только на жалость, милосердие, до крови кусая губу. - Что я испытываю нежные чувства не к... тем, кому должен. Кто-то уронил что-то в зале, громко охнув, отчего Кёнсу испуганно вздрогнул, хватая себя за плечи и испуская измученный стон, принимая это за Божий гнев. Он уже не держал слёз, надеясь, что Им была понята его проблема, его самый страшный грех за всю недолгую жизнь. В принципе, До ждал, что она закончится прямо здесь. Например, исповедальня вдруг разрушится, и Кёнсу останется под ней, а родители не будут плакать - они поймут, что это было наказание с небес. Это справедливо; ему было за что, раз он умер в таком месте. До потёр нос, собираясь с духом, чтобы говорить дальше заплаканным голосом. - Я клянусь, что буду исправляться. Я справлюсь и изменюсь. Но я не смогу без помощи, слышишь? Мама говорит, что каким я стану в этом возрасте, таким я останусь на всю жизнь. Помоги мне стать...нормальным или сделай равнодушным. Дай мне время исправить свой грех, пожалуйста, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Губы, в конце концов, устали, выдавая что-то нечленораздельное. Он выбежал из кабины, ища глазами Сэхуна, который, впрочем, стоял всего в метрах двух у скамьи и ждал его, и набросился на него с объятиями и в слезах, уткнувшись в острое плечо. О опешил, взглянув на родителей друга, но те с виду вовсе не были озабочены его поведением так, как он. Они были даже рады – их сын рассказал о себе Господу так, что даже не смог сдержать слёз. Пошёл исповедаться лишний раз. В его возрасте что может быть лучше, чем раскаяние в грехах? Некоторые удивлённо смотрели на него, кто-то постарался не обращать внимания. А Сэхун приобнял его, поглаживая затылок, после чего выведя юношу на улицу. Они сели на скамью перед церковью, наблюдая за шагающими мимо, снующими туда-сюда, не замечающих красоты, существующей вокруг; жизни, окружающей их. Младший молчал. Это в нём Кёнсу нравилось – с ним можно не говорить, когда тебе не хочется всё объяснять. Они просто дышали утренним воздухом. И родители дома так ничего и не спросили, как До и ожидал. Они были добрее обычного, улыбаясь ему почти каждую секунду, отчего он неловко тянул уголок губы вверх. Если бы только они знали. Дальше шли домашние задания, курсы по латыни, а потом снова уже не такой приветливый дом, каким он был когда-то давно. Ныне опасный, словно ловушка, которая вот-вот захлопнется. Кёнсу не мог перестать думать о том, что он нигде не чувствует себя в безопасности. - Кёнсу! Крик вывел его из раздумий. На улице уже стемнело, на часах – всего десять. Но «всего» - для количества заданий, а для маминых криков уже довольно поздно, поэтому, испугавшись (пугаясь в последнее время каждый раз, когда его зовут), он пошёл на кухню, откуда доносился мамин голос, на дрожащих ногах. Она возилась с посудой. Заметив, что сын уже подошёл, она поманила его пальцем поближе, выглядя при этом забавно заговорчески, и страх Кёнсу тут же исчез. - Твой брат очень хорошо сдал экзамены, и я бы хотела сделать ему на завтра сюрприз. Кёнсу непонимающе взглянул на неё. - Праздничный ужин, - пояснила мама, - завтра он уйдёт в университет только на два часа, а потом, наверное, будет сидеть здесь и смотреть телевизор, поэтому я хочу начать уже сегодня, чтобы это было в секрете от него. Он заломил бровь сильнее, не скрывая своего недоумения. Если вместо уроков он будет помогать маме всю ночь с ужином, то, вероятно, для него праздничный ужин после сдачи экзаменов никто не приготовит. И всё же она подходила как-то издалека. Женщина закатила глаза и положила перед Кёнсу исписанный стикер и деньги, прежде чем вернуться к своим делам. - Просто купи эти продукты. Юноша мигом переоделся для тёплой улицы, разложил нужные вещи по карманам и быстрым шагом направился к супермаркету. Он намеревался потратить на это не более пятнадцати минут, так как много домашней работы ждало его за рабочим столом. Но у кого-то (естественно, не у Него) были совсем другие планы. Когда Кёнсу подходил к магазину, перед ним, едва ли не сбив, остановился яркий красно-чёрный мотоцикл. До резко отскочил в сторону, радуясь тому, что остался стоять на ногах. Он хмуро посмотрел на человека за рулём, а тот прожигал его взглядом в ответ, правда, будучи в шлеме такого же красного цвета, как и его транспорт, и сквозь защитное стекло он не видел чужих глаз. Но Кёнсу не сказал ни слова, вероятно, из-за своего воспитания, и зашёл в магазин, отворачиваясь и забывая об этом инциденте, несмотря на то, что пара сантиметров – и пойти куда-либо он бы уже не смог. Когда яркий свет в магазине ударил ему в глаза, он подумал, что вполне мог бы поругаться на этого экстремального мотоциклиста за то, что тот не проехал ещё чуть-чуть. Спустя пару минут в корзине уже гремело больше половины нужных продуктов. Не отпуская стикера, он вновь уставился на него, изучая. Имбирь. Почесав затылок, он огляделся, вспоминая, где же лежала эта пряность. Его немного напрягло, что он стоит один посреди стеллажей с едой, но, учитывая время, в этом не было ничего удивительного. Судя по тишине, замершей в магазине, он был единственным покупателем. Имбирь наконец-то нашёлся. Кёнсу потянулся за банкой, вставая на носки, и тут же опускаясь обратно на всю стопу, недовольно смотря на пряность. Даже имбирь был выше него. Парень совсем не ожидал такой проблемы, и отклоняться от заранее переложенного в своей голове расписания для уроков он не хотел, поэтому он подпрыгнул, пытаясь ухватиться за баночку с зелёной этикеткой. Опять неудача – он коснулся её, но она отодвинулась даже дальше. Кёнсу отошёл, чтобы осмотреть стеллаж – совсем в глубине стояли ещё банки, но достать их уж совсем не представлялось возможным, в то время как одна-единственная была лишь слегка отодвинута от края из-за него. Сделав глубокий вздох, он опять подбежал и потянулся как можно сильнее, чувствуя нарастающую боль в позвоночнике, и в очередной раз подумал о том, что
