Виолончель

Что может быть общего у пацана, прогуливающего школу из-за нужды помогать отцу в автомастерской, потому что на жизнь денег не хватает, и молодого человека, идущего легкой походкой с перекинутой через плечо виолончелью? Ничего. Я даже не знал, как этот предмет называется, пока отец мимоходом не бросил: «Нет чтобы делом заниматься...Они ничего тяжелее смычка в жизни своей не держали. Жиды проклятые», — и, сплюнув на землю, вытер лицо грязным, пропахшим мазутом полотенцем. Тогда я и осмелился спросить об этих неземных созданиях, что проходят мимо нас каждое утро и вечер. Тогда-то и узнал, сколько невозможностей между мной и ними. В хорошие дни, с утра, я любил стоять у двери, скрываясь в тени помещения, и наблюдать, как они проходят мимо. Парни и девушки, потрясающие своей парящей воздушностью. В такие моменты мне казалось, что я смотрю в другое измерение, неизменно счастливый и благополучный мир. Там нет стыда и неуверенности, нет унижения и боли. Только счастливые взаимные улыбки и непрерывный поток исполняющихся желаний. С наслаждением я упивался проплывающими мимо людьми, а с ними и захватывающими меня сладкими иллюзиями. Мне везло и тот, которого я каждый раз до рези в глазах провожал взглядом, нечасто прогуливал занятия. Не знаю почему, но коротко стриженный молодой человек, носящий одинаковые свитера разного цвета, притягивал мое внимание сильнее остальных. Порой, засматриваясь на него, представляя себя на его месте, я неосознанно выходил из своего промозглого убежища, и пока реальность не забирала меня обратно, делал несколько шажков в ту же сторону. Видя себя таким же высоким и гибким, чувствуя, как тот же самый ветер касается и моего лица, — я ощущал себя счастливым. Но лишь до тех пор, пока не ловил на себе взгляды. Всё рушилось с треском, в одно мгновение. Потому что на него так никто никогда не смотрел. Я возвращался обратно, наблюдая, как пробивается трава сквозь щели в тротуарной плитке. Изо всех сил концентрируясь на всем, кроме мурашек, противно покалывающих в солнечном сплетении. Всё, чего мне хотелось тогда — это увидеть, как он играет. Больше всего на свете мне хотелось оказаться в его мире. Я ходил в библиотеку, читал и перечитывал книги о таких, как он. Рассматривал фотографии мужчин в черно-белых костюмах, играющих с топорными лицами. Выпросил диски у учительницы по музыке и слушал, слушал, слушал. Я мучительно пытался представить, как звучит его виолончель. Я так глубоко увяз в своих иллюзорных образах, что, видя его, ощущал между нами странную близость. Словно мы знакомы долгое время и мне нужно просто окликнуть его, чтобы узнать цвет его глаз. Но я не знал его имени. С тех пор, а прошло уже немало времени, для меня осень — особенное время года. А звук виолончели окрашен в шоколадный цвет свитера того парня. Месяца три или четыре мы с семьёй прожили в том доме, что стоял на пути у школьников из музыкальной школы. Потом мой отец что-то не поделил с местными, и мы переехали. Я не углублялся в подробности, слишком велико было мое горе от расставания с мечтой. Сейчас, сидя на скамейке, напротив той самой школы, и наслаждаясь сквозь закрытые веки солнцем, в который раз задаюсь вопросами: изменилось ли что-нибудь, если бы я тогда решился пройти мимо и улыбнуться? Каким был бы его взгляд, встретившийся с моей улыбкой?