Виолончель

What do you want from me cause I’ve given you everything What do you need from me – are you not happy with anything? Is it not good enough? Am I not good enough? Have I not gave enough? Tell me what do you want from me. Пела Меган. Примерно с такими же мыслями на меня смотрел открытый документ на экране ноутбука. Даже при беглом взгляде, еще неделю назад, я видел, что Москва не подходит. Не по социальному, не по денежному параметрам. Но, не смотря на это, я потратил уйму времени на анализ данных. В итоге пришел к тому же самому выводу. Однако и это было не зря. Теперь я настолько разобрался в ситуации рынка, что был готов любую критику свести к положительному, для меня, исходу. На экране айпода сменилась картинка, в наушниках начался новый трек. Дым от сигареты, лежащей в пепельнице, попадая на солнечные свет, становился видимым, и я впервые в жизни проникся его рисунком. Не замечал раньше этой красоты. Сегодня четверг, последний рабочий день. Это значит, что завтра… Неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. — Войдите. — Томас? — Да, дядя, проходи. — Ты сильно занят? — Не очень. А что? Дядя, не стал заходить в мой кабинет. Облокотившись на ручку двери, улыбнулся и сказал: — Ты в последнее время так занят, нужно же и отдохнуть… — Да, — я потер ладошкой лоб, — я отдыхаю, честно. — А что ты скажешь, если я тебя сегодня приглашу на ужин? Сдается мне, ты давно правильно не ужинал, — шутливо пригрозил пальцем и покачал головой. — Ты же знаешь, я всегда с удовольствием. Во сколько? — Мне нужно еще с кое-какими бумагами разобраться и я могу быть свободен. — Он выпрямился и собрался уходить. — Тогда я загляну к тебе через пару часов. — Хорошо. Дядя прав, конечно, не в отношении ужина, а в том, что мы с ним давно не проводили время вместе. Стыдно сейчас за свою невнимательность. Хорошо, что он не сердится, хотя, в принципе, он никогда и не сердился на меня, даже не смотря на то, что поводов, по молодости, я предоставлял достаточно. Смешно, только сейчас осознал, как сильно соскучился по нашим разговорам в его гостиной. И это наилучший шанс, наконец, рассказать ему о моих планах. Я все еще не уверен в правильности своего решения, и как раз его поддержка, это то, что мне сейчас больше всего необходимо. И после того, как мы все обговорим, я надеюсь, что буду готов к разговору с отцом. Я очень на это надеюсь. Остаток рабочего дня я посветил просмотру питерских сайтов, моих будущих конкурентов. Изучал структуру, используемые рекламные платформы и отзывы. Поверхностный анализ данных на сегодняшний день вполне совпадал с нашими документами. Меня это приободрило, так что дядя застал меня в отличном настроении. Мы вышли из офиса и не торопясь прошли несколько кварталов до нашего ресторана. Легкость общения с родным человеком воодушевляла. Дядя, как всегда, был в шутливом настроении, так что к концу ужина у меня щеки болели от сдерживаемой улыбки, сдерживаемой, потому что нужно было кушать, а не смеяться над дядиными рассказами. — Мы же ко мне? У тебя нет никаких планов на этот чудесный вечер? — Спросил дядя, когда мы выходили из ресторана. — Даже если бы были, я бы все уже отменил. Дядя улыбнулся и мы сев в его машину, поехали к нему домой. Когда, наконец, мы с облегчением, после плотного ужина, разместились в мягких креслах в гостиной, дядя стал чуть более серьезным. Внутренне я собрался, зная, что мимо дяди ничего не проходит, и он знает, чем я был занят последние недели на работе. — И так, — он с удовольствием отпил глоток вина, а я поглубже затянулся сигаретой, — давай же поговорим о том, что тебя сейчас волнует. Я выпустил дым и приготовился начать «доклад», но тут дядя неожиданно добавил: — Если честно, ты в последнее время совсем не свой. Тебя что-то сильно волнует? — Думаю, что ты в курсе, что я сейчас работал… — Нет, Томас, я не об этом. — Он опять меня перебил. — Я знаю, что ты работал над анализом российского рынка, об этом мы и на работе можем поговорить. Я о другом. Да что ж такое. Я обреченно вздохнул. Почему все вокруг считают, что знают меня лучше, чем я сам? — Нет ничего «другого». — Стараясь не выдать раздражения, говорил медленно, и как мне казалось достаточно убедительно. — Когда был в Москве меня, наконец, осенило. Я понял, что мне пора уже слезть с твоей и отца шеи. Нет, нет, не спорь, так и есть. Точнее так было, сейчас я хочу все исправить. И мне, если честно, очень нужна твоя поддержка и совет. — Мальчик мой, — дядя отставил бокал и наклонился ближе ко мне, — хорошо, давай по-другому. С чего у тебя появились такие мысли? Ты никогда не был нахлебником. — Я просто хочу самостоятельности, разве это странно? — Ты так хочешь уехать из Израиля? — Не надо, — я нахмурился, — не ставь вопрос подобным образом. — Тогда в чем причина? — Я хочу обрести смысл, я устал от пустоты. Дядя облокотился на спинку кресла и мягко улыбнулся. — Ты повзрослел. Я не ответил. Ответа и не требовалось. Мы замолчали. За окнами мой родной Тель-Авив исчезал в темноте и снова возрождался в свете фонарей. С того самого момента, когда я впервые ступил на Святую Землю я узнал, что значит чувствовать себя на своем месте. Нигде в России я не ощущал себя дома, как бы ужасно это не звучало для моей мамы. И сейчас осознавая приближающуюся разлуку, в душе разворачивалась тоска, та самая, которая звучит на одной волне с моей виолончелью. — Томас, — дядя нарушил тишину, — расскажи мне все. Как раньше, когда ты позволял мне утешить и приободрить тебя. У меня до сих пор щемит сердце от воспоминаний. Но ведь, — он придвинулся ближе, сев на край кресла, — нам вместе всегда удавалось со всем справиться. Ведь так? Взяв мою руку, сжал её в своей. — Томас, дело в Тамаре? Что между вами на этот раз произошло? Что ты хочешь доказать своей решимостью покинуть Израиль? — Нет, — невыносимо, я не смог выдержать заботливый взгляд, отвернулся, — сестра не причем. — Мальчик мой, — дядя нежно погладил меня по руке, — мы как будто вернулись лет на десять назад, когда ты еще боялся открыться мне. Прошу тебя, мне больно чувствовать твое недоверие. Неужели ты опять вступил на тот же круг? Томас… — Да нет же, — я резко встал с кресла и отошел к двери на балкон, вид вечернего города успокаивал, — все не так! Судя по положению вещей первый ресторан в России рационально открывать в Санкт-Петербурге, не Москве. Я все проверил и уверен в успешности. Я хочу заниматься делом, а не бессмысленно просиживать в офисе, подписывая бумаги и участвуя в совещаниях. Понимаешь? Все просто, не нужно искать подводных камней в песчаном береге. Я, наконец, готов взять на себя ответственность за свою жизнь. Дядя, — я обернулся, он так же сидел в кресле и внимательно меня слушал, — почему ты мне не веришь? — Потому что слишком хорошо тебя знаю. — Он взял бокал и сделал несколько глотков. — Хорошо. — Поставил бокал обратно на столик. — Давно я не звонил своей племяннице и не узнавал как её дела. Он достал телефон из внутреннего кармана пиджака. — Дядя… — Как его зовут? — Спросил, обернувшись. — Сева, — я не произносил этого имени с того момента, как покинул Москву. Даже мысленно. — Иди сюда, присядь и расскажи. И я рассказал. Рассказал абсолютно все. Дядя был первым в моей семье, кто узнал о моей ориентации. Даже не так, он знал еще до того как я это осознал. Когда у меня уже не было сил справляться со своими внутренними демонами, дядя сказал мне одну простую фразу, фразу после, которой у меня появилась надежда на то, что выход есть. Он сказал: я такой же как и ты. Это был день нашего с сестрой пятнадцатилетия. В тот момент, когда я смотрел, как она танцует посреди банкетного зала с парнем моей мечты. Тогда, так же как и сейчас, дядя казался мне единственным в мире человеком, способным понять все то, что твориться в моей душе. — Что ж, — сказал дядя, после моего рассказа, — скажу тебе откровенно, я надеялся, что с возрастом ты со всем справишься. — Нет, подожди, ты не так понял. Он не причем и сестра не причем. — Я вздохнул, подбирая слова. — Все это лишь фон, понимаешь? Тем более, ведь не Москва… — Когда ты перестанешь хотеть быть сестрой? — Дядя резко перебил меня. — Ты ведь уже не ребенок, Томас. — Он устало посмотрел на меня. — Столько лет прошло. Разве у тебя мало было мужчин? Неужели ты так и не избавился от своего детского комплекса? — Ну, нет же, — сейчас я бы не смог убедить даже себя в том, в чем был уверен еще двадцать минут назад. Но отступить не мог. Это означало бы признать, что дядя во всем прав. — Томас, сейчас мы возвращаемся к тому, от чего ты уехал пять лет назад. Неужели ты обо всем успел забыть? Ты снова унижаешь себя. Может, — дядя встал и начал ходить по гостиной, — может тебе напомнить? М? Давай вспомним, как ты боролся сам с собой, сколько ты держал в себе ненависти! Как в тайне ты всем сердцем желал быть сестрой. Ты помнишь, как ты тихо-тихо признавался мне, что по ночам представляешь себя ей и абсолютно счастлив? Помнишь, как подглядывал за ней и её ухажерами? Как пытался соблазнить её мальчиков. Ты помнишь, сколько горя нес в себе тогда? Я не понимаю тебя. Зачем ты согласился играть ему? Зачем ты открылся ему? Зачем осознанно приносишь себе такую боль? Томас! — Я не забыл. Я абсолютно ничего не забыл. — Встал, и медленно подошел к дяде. — Я не забыл, что все окружающие видели во мне сестру. Я отчетливо помню, как забавно было отвергнутым сестрой парням вымещать свои чувства на мне. Я прекрасно помню, как я хотел этого. Как я был счастлив их вниманию и как ненавидел себя, когда они называли меня её именем. Я помню это унижение. Но. Если честно, сейчас все было не так, — дядя обнял меня за плечи, — даже когда я играл ему, почему-то во мне не было обычного отвращения. Вся эта обычная муть воспоминаний о том, как преподаватели твердили о моей бездарности и никчемности. Вся эта безысходность почему-то не поднялась внутри. И когда он говорил, что любит…Я почти верил ему. — Ты верил им всем и всегда. И что было после? — Дядя крепче прижал меня к себе. — Ничего. — И к чему мы приходим в итоге? — Дядя, — у меня не было больше сил, — я устал и запутался. Развернув к себе, он обнял меня, и нежно гладя по голове, сказал: — Тебе нужно отвлечься. Все пройдет. Сколько уже раз ты это переживал? Ведь все прошло. И этого парня забудешь. — Он поцеловал меня в шею и еще крепче прижал к себе, — не нужно тебе уезжать. Тель-Авив твой дом. Запомни это и успокойся. Слегка отстранившись, я посмотрел на него. Дядя мягко улыбнулся. Прошелся кончиками пальцев по щеке. — Мальчик мой любимый, все будет хорошо. Вздохнув, заставил себя улыбнуться. Дядя прав, прав как всегда.