Виолончель

Открываю глаза в реальность. Здесь нет меня, мучающегося от томления по несбыточному, нет школы, нет ничего из моего прошлого мира. Открыв глаза, я попал в тот нереальный мир, в котором желания становятся реальностью. Щурюсь от тёплого заходящего солнца. Улыбаюсь, видя, как он мило чихает. — Пошли — Чихает еще раз. — Будь здоров. — Ага. — А Яша где? — Пока ты тут сидел с мечтательной физиономией, он успел на такси укатить. У него теперь работы столько, что я даже задумываться не хочу. — Он не поедет? — Сев, среда, как думаешь ген.директору есть чем заняться? — Умилительно поднимает брови и чихает. — Думаю, да. — Вот и я так думаю. Пусть работает, хотел ведь так. А я, как начальство, буду из дома его гонять. Тома, закрывает лицо руками, и чихает два раза подряд. Я смеюсь. До сих пор не могу привыкнуть, словно маленький котёнок, но, ни как не человек, издаёт такие звуки. — Чего ты лыбишься? — Спрашивает и начинает тоже смеяться. Я не понимаю с чего это он такой веселый. Но Тома сейчас настолько красивый в лучах солнца, что я не могу заставить себя не пялиться на него. — Ты принц Сев. — Выдаёт смеясь. — Что? — Смысл не в том, что ты так крут и поэтому принц, — Тома сверкнул на меня глазами, — а в том, что ты принц и станешь королем, — улыбнувшись, добавил, — однажды. Я просто думал и наконец, понял… — Я ничего не понял. — Зато я понял. Просто я осознал прелесть твоего возраста. Я как будто обзавелся ребенком, за которым могу наблюдать, но при этом меня не посадят, потому что тебе двадцать три, — он опять чихнул и засмеялся. — Так что у меня есть и секс, и развлечение. — Замедлил шаг и, подождав меня, обнял за талию, — Я тут понял, — посмотрел на меня, снизу вверх улыбаясь, — я счастлив. Обняв Тому за плечи, я пребывал в некотором недоумении. Что он несет? Так радостно и счастливо порит какую-то чушь. Не до конца, но смысл его слов до меня доходил, особенно в том моменте, когда он сказал, что счастлив. Остальное меня и не заботило, если честно. — Ладно, ты не думай об этом, — он убрал руку и, отстранившись от меня, пошёл рядом, — меня сейчас на словесный понос разнесёт, мы с Яшей «снега» вдолбили дома. Так что ты лучше помолчи. — Что? — Нет, знаешь, я бы добавил, что ты невинный принц! — Он поднял вверх указательный палец. — Иначе это никак не объяснить?! — Тома? — Ты видишь, я чихаю?! — Он тёр нос и улыбался. Хотелось прижать его к себе и не отпускать. Но мы шли по улице, я катил большой чемодан, а он шёл чуть впереди и утирал слезы. Точно такой же, как в ту далекую осень. Красивый и до одури родной. Как будто я уже тогда смог почувствовать свои сегодняшние эмоции. Тома не верит мне, что с того самого момента, когда я, наконец, узнал цвет его глаз, я знал и то, что мы будем вместе. Потому что рано или поздно любому смутному времени приходит конец. Нужно только верить. И я верил. Верил месяцами, с головой утонув в рутине. Верил, когда он не отвечал на звонки. Когда не говорил о своем приезде в Россию. Когда плакала мать, узнав, из-за кого я месяцами хожу серым и невзрачным, и из-за кого я, светясь, ношусь по квартире, одеваясь, и исчезаю на несколько дней. Верил даже тогда, когда каждый день он ругался со мной. Когда будучи рядом и видя как ему невыносимо в Питере, я ничем не мог помочь. Спустя всё его напускное безразличие, всю его занятость, его проблемы, его развлечения, его одиночество, я здесь, иду позади и уже не верю, знаю. — Тома, — он обернулся, — я люблю тебя. Он цокает языком, отворачивается. — С сегодняшнего утра ничего не изменилось. — Говорит, смотря вперёд. — Только с утра? — Ну, может пары месяцев. — Месяцев?! — Ладно, год. — Один? Слегка оборачивается, хмурится, а я любуюсь им и улыбаюсь. — Отвали ребёнок, я тоже люблю тебя. — Остановился у светофора. — Пошли туда, — показал пальцем, — поедим. — Хорошо. Вокруг нас стояли люди, так же ждавшие зелёный свет. Он был рядом и я в который раз ощутил, как сам за всё это время практически возненавидел Россию. Будь мы сейчас в Тель-Авиве, я мог бы протянуть руку и обнять, поцеловать, увидеть, как он улыбается в ответ. Но мы стоим на серой московской улице, и я не имею возможности дотронуться даже до его руки. Зелёный. Мы идём по зебре. Тут Тома берёт меня под локоть, и страдальчески хмуря брови, говорит: — Я так хочу домой, — переходит на иврит, — сил больше нет никаких, выносить этот серый мусор. Я понимаю, всё, кроме последнего слова. Он смеётся, видя, как я силюсь вспомнить. — Что не понял? — Последнее… — Мусор. — Точно! Конечно, Тома отпускает мою руку. А мне так хочется быть ближе. Поэтому всего на несколько секунд, обнимаю его за шею и говорю: — Не ной, ещё каких-то восемь часов! — Ужасно длинных часов! Мы заходим в здание ресторана. Спустя пять часов, наполненных ленью и мучительным желанием поцеловать Тома, мы в Шереметьево. Тома обнимает маму, которая еле сдерживает слезы. Меня восхищает любовь и преданность, с которой Тома относится к своим родителям. Его мама невероятно приятная в общении женщина. Не смотря на то, что я «русский Ванечка», (у которого «отыскалась» прабабушка еврейка) она относится ко мне с такой же любовью. Это удивительно, особенно на фоне моей собственной матери, которая так и не смогла принять ни Тома, ни мои чувства к нему. Сколько бы он не пытался поговорить с ней, всё заканчивалось одинаково — игнором, а потом скандалом со мной. Тома до сих пор переживает из-за моих отношений с матерью, и до сих пор надеется, что однажды всё наладиться. Понять её отношение ко мне он не может и, видя, как он разговаривает со своей мамой, я его понимаю. — Всегда ему завидовала, — сказала стоящая рядом Тамара. — Вечно у него всё легко и просто. Посмотрел на неё. Легко и просто? Я чуть не засмеялся. — Что ты смотришь? — Спросила чуть язвительно. — Счастлив? — Да. — И как тебе удалось его приручить? Мистика. — Я его не приручал. — Рассказывай мне… — Она махнула рукой. — Я была уверена, что он будет как наш дядя, этакий одинокий пидарас насаждающийся жизнью. Я улыбнулся, вспомнив свою первую и единственную встречу с их дядей. Тома был удивлен, что я хочу с ним познакомиться, но не препятствовал, наоборот был рад. Я же шёл на встречу раздираемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, видя с какой теплотой Тома о нём говорит, понимал, что это должен быть хороший человек. С другой же был Яша, который капал мне на мозги и говорил, что этот дядя воплощение ада и что мне нужно его поставить на место. Иначе, в будущем, могут возникнуть проблемы. К концу нашего совместного обеда, я еле сидел на стуле, от того как мне хотелось немедленно схватить Тома и увести его подальше от этого человека. Всё было именно так, как и говорил Яша. Рафаэль, так дядю зовут, не пожирал глазами своего племянника, нет. Он медленно и со смаком его облизывал. Я не выдержал. Тогда моего знания иврита не хватило бы, но к счастью Рафаэль знал русский. Улучив момент, я как можно тактично, резко и ясно дал ему понять, что Тома мой. На что последовала фальшивая улыбка и пожелание счастья. И я был счастлив, когда однажды, и казалось, не имея причины, Тома сказал мне: «Дядя звонил. Представляешь, я только осознал, что мы уже год не виделись». — Ты так на него смотришь, — опять Тамара вывела меня из моих мыслей. — Я люблю его, — сказал, не смотря на неё. — Ты только не позволяй ему садиться к себе на шею, — я удивленно обернулся к ней. — Да-да, мы с ним одинаковые, так что я знаю, о чём говорю. Никогда бы не подумал, что между близнецами может быть столько любви и ненависти одновременно. К счастью между нами троими было установлено перемирие. И чем дальше они друг от друга, тем оно крепче. — Сева, сынок, иди сюда, — сказала подошедшая мама Тома. Я подошёл, и она обняла меня. — Счастья тебе. Я улыбнулся. Сказать ничего не смог. Её искренность трогала до глубины души. Тома обнял сестру, с виду между ними действительно было всё хорошо. Я расслабился. Наша жизнь наполнена событиями. Только не каждый способен увидеть закономерность и повторение. Одно и то же событие может повторяться бесчисленное множество раз, пока ты, наконец, не выучишь урок и не поступишь правильно. Сейчас я поступал, так как должен был. Должен, прежде всего, себе. — Ани оэв отха! — Молодец, на этот раз правильно. Я улыбнулся, иврит мудрен в отношении указания пола того кто говорит, к тому кому говорят. И я постоянно делаю в этом ошибки. — Как думаешь, тут кто-нибудь понял, что я сказал? — Какое это имеет значение? — Тома взял меня за руку. — Думаю, все кто понял, что ты сказал, совершенно не против этих слов. Впереди стоявший мужчина в сером костюме обернулся. — Совершенно согласен. Что может быть прекраснее и важнее чем любовь? Тома засмеялся. Очередь двигалась быстро. Мы стояли перед самым входом, в рукав, идущий к самолёту. Я протянул свой билет проводнику, в другой же руке сжимал свой лессе-пассе.* Сердце билось как сумасшедшее. Тома чуть ли не вприпрыжку шёл впереди. Через три часа мы будем дома! *Лессе-пассе — израильский временный международный паспорт, который получить проще, чем даркон (обычный паспорт).