Есть цена всему под солнцем! (Версия 2)

Он не просто вошёл, а ввалился в квартиру жены, отчаянно сожалея, что больше не мог войти в Храм и уединиться в зале медитаций. Сильно болела голова и ломило виски. Слова Палпатина набатом гремели в уме, крутилась навязчивая мысль: "Падме была права, она права была ненасытности канцлера". Где были его глаза? Где был его ум? Ведь все предпосылки к таким выводам были! Глупец и слепец... А ещё джедай и телохранитель! Вцепившись пальцами в пряди волос, Энакин застонал сквозь зубы. Идиот, как посмел думать, что канцлером двигала дальновидность и желание остановить войну! Какая наивность... Думай, Энакин, думай! Не может быть, чтобы выхода не было. Он канцлеру для чего–то нужен, иначе он не стал бы говорить подобных откровений. Ловушка? Или... Молодой мужчина вздёрнул голову, потерев крепко лоб. Или проверка. "Ну, успокойся, успокойся, Энакин. Ситуация не могла быть безвыходной. Стоило только протянуть руку и кое от чего отречься. Например, от клятвы, что он будет стоять за благо народов, населявших Республику". Он вновь только винтик в чужой игре, но можно сделать эту игру и своей. Скайуокер тяжело вздохнул: о чём он думал? В дела политиков соваться – головы лишиться можно. А ведь ещё есть Падме. Падме... Энакин встрепенулся, оглядываясь. А почему не видно жены? Встав, он прошёл в спальню, но и там Амидалы не было. Да что такое? Вызвав охрану, Энакин старался не поддаваться панике. Всё же время позднее, а Падме никогда в гостях не засиживалась. – Господин, вы пришли в таком настроении, что мы решили подождать, прежде чем известить, что незадолго до вашего прихода прилетал спидер: верховный канцлер прислал его для того, чтобы госпожу доставили к нему на ужин. Наша охрана также сопровождала госпожу. Мне связаться с ними? – Не стоит, я сам... – Энакин ощутил острую нехватку воздуха, перед глазами всё поплыло. – Господин, вам плохо? – встревожился охранник, делая шаг к побелевшему мужу госпожи Амидалы, но тот в ответ лишь отмахнулся и, шатаясь, удалился прочь от слуги. Вот так и теряли веру в свою значимость, вот так, упираясь лбом в эту проблему. Если её не станет, я стану не я. Его слова в Опере. Он показал, где его слабость. Как страшно. Привязанности отпускать ты научиться должен. Через боль понять эту правду. Вот где маленький магистр, когда так нужен? Хотя там, где он сейчас, Йода тоже нужен. "А ты на своём месте, Энакин?" Подойти к зеркалу и взглянуть на себя в отражении. Ты в отчаянии, Скайуокер. Ты знаешь, что, дав Палпатину в руки оружие в виде Падме и сказав настолько опрометчиво про ребёнка, ты сам себе подписал приговор, по которому не жди амнистии. Обыграть политика на его поле. Дать шанс на спасение жены и ребёнка. Себя не жалко, но они должны жить. Ты уже выбрал, не так ли? Джедай, всегда джедай. И не сейбер определял суть, а только ты сам. Вот видишь? Умнел на глазах, стоило поблагодарить Палпатина за эту оплеуху и вправку мозгов на их законное место. Как там канцлер говорил? Взгляд на противника со стороны? Мы это и сделаем. Энакин распрямил спину, сам не заметив, когда успел сгорбиться. Решение принято, надо только исполнить. Так трудно и так легко. Трудно выполнить и легко сказать, но обязан он сделать это! А значит, сделает. "Прости, Ангел, заранее прости за боль, что я тебе причиню, вот только прошу, Сила, сегодня убереги её для меня". Вечер перешёл в ночь, когда посторонний звук заставил джедая встрепенуться и стремительно пересечь комнаты, выйдя в коридор. Канцлер учтиво помогал Амидале покинуть свой личный спидер, отшутившись на её едкое замечание по поводу своей неуклюжести. Сердце татуинца пело: она здесь, всё в порядке. И, переведя дыхание при виде захмелевшей супруги, шагнул к ней, придержав за располневшую талию, коснувшись губами влажного виска Амидалы, взглянул в серые улыбавшиеся глаза. Усмешка на тонких губах набуанца стала на мгновение довольной. – Я буду ждать тебя, Энакин, завтра как всегда. – Как желаете, ваше превосходительство. Канцлер, – окликнул он уже садившегося политика, тот оглянулся с отстранённым лицом, – а вы точно уверены, что я тот человек, который вам нужен? – Как никогда раньше, Энакин, как никогда раньше, – многозначительно приподнял бровь набуанец, сделав жест в направлении прижимавшейся к мужу Падме. Водитель спидера поднял транспортное средство в воздух, в какие–то секунды развив приличную скорость и скрывшись из поля зрения. Стиснув зубы, Скайуокер сверху вниз поглядел на макушку жены, столь доверчиво прижавшейся к нему. Отпустить... Как это нелегко. – Идём, любительница приключений, – усмехнулся он через силу, увлекая Амидалу внутрь. И, глядя на мирно спавшую жену, он тихо плакал, молча роняя слёзы, понимая только то, что в последний раз он мог вот так смотреть на неё: любя и зная, какую боль причинит уже завтра. "Я уже знаю, что сделаю, но дайте мне сил на этот шаг, дайте мне сил!!!"

***

Падме проснулась, но Энакина в квартире уже не было. Служанка, вошедшая по первому зову, передала устное послание от Скайуокера о том, что ждать его сегодня не стоило: много дел накопилось, он задержится. Женщина только улыбнулась такому трудолюбию: скорее всего, он снова засядет за своими чертежами, ведь тут она ему не позволяла долго засиживаться за работой. Галанет пестрил яркими новостями о том, что одерживалась одна победа за другой. Смотри, так к рождению малыша Война закончится и восстановится порядок. Хорошо бы! И они с Энакином полетят на Набу. Как она соскучилась по Соле и её девочкам! Вот бы вновь стукнуть мужа Солы и Энакина: в последнюю встречу они знатно позабавили женщин своей перепалкой, едва не перешедшей в потасовку. Встревожилась она, когда, несмотря на её частые звонки, никто не брал комлинк. Где носило Скайуокера, что даже не отвечал на вызовы? Из десятков звонков он соизволил ответить на один, да и то с оговоркой, что он на Тайном совете. В досаде она бросила трубку, разобидевшись. На дела Палпатина он время находил, а вот на один коротенький звонок – нет? Беззвучно шевеля губами, она мрачно пообещала ему кое–что подправить, когда он всё же соизволит появиться дома. Но Скайуокер не появился ни на второй, ни на третий день, ссылаясь на занятость. Терпение Падме на такое пренебрежение к себе заканчивалось с пугавшей её быстротой, и в следующий разговор с мужем она в категоричной форме потребовала, чтобы Скайуокер дважды подумал прежде, чем снова отнекаться, иначе она подаст на развод! В эфире повисло тягостное молчание, лишь позже прозвучал тихий, сдержанно–ледяной голос Энакина: – Ты мне угрожаешь, Падме? Или как прикажешь понимать это требование? По спине молодой набуанки во всю начали маршировать мурашки, но тон она не сбавила: – Я не шучу, Энакин! Мне надоело, что ты занимаешь своё личное время делами канцлера! Я могу хоть иногда тебя видеть? Ты третьи сутки дома не ночуешь! Мне нужно твоё общество, нам надо! – у Падме сорвался голос, она задохнулась, сглатывая слёзы обиды, презирая себя за эту слабость в разговоре. Муж чуть помолчал, после тихо ответил, что сегодня непременно будет дома к шести. К шести он не пришёл. Амидала тихо скрипела зубами, в бессильной ярости кусая губы и пялясь в потолок спальни. Обида стискивала грудь, мешая дышать. "Я не могу так больше! Я не выдержу!" Женщина всхлипнула: вот угораздило её стать женой столь вредного татуинца! Дверь в гостиную тихо зашелестела, раздались тихие знакомые шаги. Падме замерла, стискивая пальцы на одеяле. Он? Решительная рука отодвинула портьеру, что загораживала проход, – и в спальню шагнул Энакин, глянувший на подозрительно уставившуюся жену безумно усталым взглядом. – Извини, задержался, – он присел на край кровати, протянув к волосам жены ладонь, когда обида всё же пересилила радость от его прихода и Падме резко повернулась спиной к нему, всем видом показав, что разговаривать не намерена, как, впрочем, и прощать за опоздание. Рука Скайуокера так и застыла в воздухе, не прикоснувшись к каштановым волосам, после бессильно упав на колено. Энакин медленно расстёгивал пуговицы форменной одежды, пытаясь справиться с дрожью в пальцах: кто бы знал, скольких усилий ему стоили эти три дня без неё! И результат на лицо. Вот только боль в душе росла с каждой минутой этой безмолвности. Как же хотелось сломить эту обиду в жене... И нельзя. Он сдался только тогда, когда ощутил, насколько она в самом деле близка к истерике и нервному срыву, а это было большим и неоправданным риском и для неё, и для ребёнка. Молодой татуинец чувствовал себя так, словно его постепенно заковывали в цепенящие оковы, что ледяной коркой покрывали его душу и сердце, он словно воздвигал вокруг себя тонкую, но непреодолимую преграду, не позволяя никому входить в близкий контакт с собой, держа дистанцию. И лишь Падме отчего–то проходила этот барьер без всяких усилий, но сегодня и она показала, что могла стать такой же отстранённой, как и Энакин, просто игнорируя его присутствие. Кто у кого научился этому? Энакин чуть дёрнул уголками губ: что творилось в его душе – никому не видна эта боль, только её уже не унять и не повернуть вспять, отмотав всё на пару дней назад. Оставалось только сжать покрепче зубы и идти против себя самого, ломая свою природу, смиряя свой нрав. Иначе ничего не получится, и его сон сбудется. В новом обществе Палпатина таким существам, как Амидала, жить станет невмоготу: ты или приспособишься, или будешь уничтожен, а Падме не станет этого делать и приспосабливаться тоже не станет, он достаточно знал норов супруги. Снова ввяжется в какую–нибудь авантюру, если оставить её возле себя. Нельзя, никак нельзя. Отпустить – вот что ему оставалось. На утро они сухо и редко бросали друг другу короткие фразы, словно совершенно чужие люди. И, словно отголоском боли, полосовали собеседника колкими репликами. Энакин не выдержал первым, бросив салфетку на стол, он отодвинул стул, но из–за стола не поднялся, глядя на жену отстранёно и прохладно: – Спасибо за "тёплый" завтрак, родная, но у меня кусок не лезет от твоей язвительности и яда. – Какой ты стал нежный, Скайуокер! – усмехнулась женщина, вздёрнув заносчиво брови. – Или у Палпатина еда приправлена мёдом и нектаром, что мой стол тебя уже не устраивает? – Прекрати! И не переводи сейчас стрелки на канцлера! – муж в сдержанном гневе хлопнул ладонью по скатерти, отчего ойкнул Трипио в углу комнаты. – Он... – Он! Он!! ОН!!! Всегда только "он"! – Падме раскраснелась, выпрямляя спину и с яростью глядя на Скайуокера. – Ты совершенно становишься его тенью! Интонации, жесты... Ненавижу! Энакин побледнел, медленно поднявшись со стула и стискивая руки в кулаки, только чтобы не схватить что–нибудь хрупкое и не швырнуть в стену, выплёскивая тем самым всю боль от сказанных в горячке ссоры слов жены. Сведённое горло смогло выдать лишь глухое: – Спасибо, милая, что весьма понятно показала, как ты меня поддерживаешь! – он посмотрел прямо в её расширенные зрачки, понемногу приходя в себя. – Сегодня меня не жди: я вновь задержусь, – с этими словами Энакин развернулся и намерился покинуть столовую, когда за спиной раздался вопль досады: – Да провались ты пропадом со своим Сенатом!!! – в его спину полетела увесистая ваза с фруктами. Скайуокер стремительно шагнул в бок, после обернулся и нехорошо усмехнулся, когда ваза со звоном ударилась в стену, распадаясь на осколки: – Поосторожнее, а то вскоре будешь есть из пластика, а не фарфора, драгоценная моя. Впрочем, деньги твои, бей на здоровье! Он ушёл, более не обернувшись, чувствуя только усталость и боль. Видно, эти чувства и остались ему доступны: боль и неимоверная усталость предательства по отношению самого родного ему человека – его ангела. Опустив голову на руль, Энакин закрыл глаза, справляясь с наплывом боли, сгибавшей хуже физической: такую боль не снимет никакой анальгетик, и никакая Сила тут не поможет. Раз за разом он рвал за каждым шагом нити, что крепко привязали его к Амидале, пусть ценой своей и её боли и душевных ран. Мама была права, когда твердила своему твердолобому сыну, что есть цена всему в мире. Есть своя цена и у жизни, пусть она ещё и не вошла в этот суровый мир. А за это не грех заплатить дань, только бы ребёнок был в дали от него, но живой и свободный. Его отцу такое счастье не светило.