Pretend we are in love

Ernesto Cortazar – Beethoven’s Silence

Любовь. Великий всемогущий двигатель наших жизней. Однажды вторгаясь в размеренно текущее существование, она отодвигает на задний план привычный быт и занимает собой всё пространство. И этого ей мало. Любовь чрезвычайно эгоистична. Она безразлично принимает все подношения, жертвы и не рукоплещет подвигам во славу любимых. Остается сторонней, глухой. Она бывает немилосердной, жестокой, болезненной. Способна одновременно травить и излечивать. Может выступать судьей и палачом. Может принимать любой угодный и неугодный облик. Но, что бы о ней не говорилось … Входя единожды в жизни людей, как нежданный гость, она обыкновенно предпочитает оставаться там навсегда, смиряя нас, опутывая невидимыми сетями, порабощая. И мы восхитительно покорны. И мы зависимы от нее, как заядлый наркоман зависит от тяжелых наркотиков, лишь с разницей в том, что нам необязательно повышать дозу, когда до внеземной эйфории не хватает лишь одного полувзгляда, мимолетного прикосновения или же случайного слова. Только бы автором был тот самый – любимый. Любовь – мудрый, невероятно сильный оппонент. И противник, нашедший в себе смелость преградить ей путь, сталкивается со слепой беспощадной яростью, уничтожающей в пыль и прах. Но, несмотря на сопутствующие трудности, на все ее недостатки, любовь, всё же, есть созидание. Укореняясь в сладострастном порочном таинстве ее нежные побеги простираются ввысь прямо к духовным ценностям. Распустившиеся бутоны – соединенные навеки души, благословленные на создание жизни. А люди об этом позабыли. Они обратили созидательную силу любви в разрушение, когда утратили в себе искру и предались апатии. Вот, что в итоге натворила, так называемая, «истинная» демократия! Однажды люди решили, что с них хватит всяких политических режимов. Чем они отличаются? Картинки сменяют друг друга, словно в калейдоскопе быстро-быстро, мелькают, завораживают, но суть остается прежней. Да и если разобрать эту детскую безделушку, то окажется, что там всего несколько деталек, которые создают иллюзию бесконечно нового. Bедь всё – одно и то же. Надоело ходить под алчными скряжестыми толстосумами, и ждать когда кто-то из них снизойдет до простых смертных. Демократия существовала в писаной теории, и пришла пора добиваться ее пришествия в реальность. Люди хотели жить вне всяких ограничений и активно творить, как свою, так и всеобщую историю. Решено. Перепаднические настроения долго мусолились в массах, прежде чем вылиться в действия. Восстания, демонстрации, пикеты, флешмобы быстро и плотно вошли в моду по всему миру. Они были пугающе масштабными, гладко спланированными, словно разыгранными по нотам. А главное отчаянными, безумными, в них вкладывалось все до последней капли: все эмоции, всё стремление, вся вера. Многие не побоялись ставить на кон даже собственную жизнь. Спустя годы нескончаемых, упрямых, весьма изобретательных кампаний, главы стран были вынуждены идти на компромисс со своими народами. И пошли – буквально одна за другой. За не имением выбора, они решили дать этим безбашенным безумцам то, чего те так страстно и упрямо добивались (прекрасно зная, что большинство то, как раз, напротив не знало, чего хотеть), отойти чуть в сторону, в тень. Итак, пресловутый «демос» (в лице особо фанатичных группировок) официально получил свою долгожданную власть. И первым делом он провозгласил, что отворяет классовые клетки, что рушит прежнюю систему подлейшей несправедливости. Не стало теперь тех, кто в повозке и тех, кто влачит эту повозку по ухабистой дороге. Впредь все были равны и, по идее, ожидалось, что это равенство должно сплотить людей, вдохновить их на постройку новой, лучшей жизни. Все оказалось иначе. Люди в ошеломлении топтались на месте, словно стадо овец, что не решалось зайти в теплый и безопасный, а главное снабженный кормушкой, хлев. Предоставленные самим себе, они чувствовали себя брошенными. И такие лозунги вроде «идите куда хотите», «живите как хотите» и «отвечайте лишь за себя» их откровенно пугали. Были те, кто поймал волну, ощущал себя как рыба в воде ввиду сложившейся ситуации. Однако и их сердца недолго стучали в унисон с идеей «тотальной свободы». В один прекрасный день многие просыпались с тревожной мыслью: что же делать со своей новой свободной жизнью?! Но, притом как-то не торопились искать решение. Почему? Потому, что они искренне верили. Потому, что «демос освобожденный» хотел наладить в глобальных масштабах хорошую и комфортную жизнь без забот, без хлопот. Ну чем не самоцель? А еще каждый мог слепить себя буквально из ничего. Ты, лично ты – сам себе господин. Никакое государство (а официальные властные органы и прочие структуры никуда не делись; так и работали, пытаясь разгрести воцарившийся кавардак) тебе не указ! К сожалению, многие начали понимать, что дело – дрянь. Никакой работы, никаких реальных проектов. Одни слащавые мечты. Как оказалось, лучше сладкая ложь, чем горькая правда. Никто не желал слышать, что горячие вдохновляющие нововеяния – утопическая чушь. Что они развращают и угнетают человека, что они противостоят его природе, которая настаивает – именно труд привел вид к успеху. Человек должен жить в порядке. Должен трудиться. Но «демос» не стремился устанавливать порядок, не имел никаких конкретных схем под рукой. Он дал право каждому члену выбрать свой собственный путь и на том считал свою миссию завершенной. Маски сброшены. Шоу окончено. Занавес. Подавляющее большинство людей рассудило банально. Они решили облегчить свое существование самыми примитивными и доступными способами. Воцарилась анархия, которая после сменилась тупой апатией. Люди просто не знали, куда им податься. Глубокое безразличие, всепоглощающая лень, давящая скука и опасное легкомыслие скоро и прочно обосновались в их образе жизни. Это отразилось на любви. Ее фактически аннулировали, потому что, оказалось, что она частично заменима влечением, домыслом, грязными извращениями. Она просто до смешного стара, затерта до дыр, а потому и скука смертная. Надоела. Как и все прочее – надоела. Люди совсем перестали искать свою истинную пару. И альфы. И омеги. И даже беты. Зачем? Зачем куда-то идти, к чему то стремиться? Зачем искать? Если можно не утруждать себя терпением, уступками, болезненным процессом духовного слияния и просто всякий раз вышвыривать очередного партнера из своей жизни, словно отработанный материал. Казалось бы, скверная картина сложилась тогда… Мерзейшая антиморальщина! – возопили те, кто еще оставался силен и гибок духом, кто, не поддаваясь на переменчивые веяния современности, ждал любовь, и она к ним приходила. Боже, они бы никогда не роптали, в раз прекратили бы эти громкие, никем не слышимые нравоучения, если бы только знали… Ведь стало много хуже. Леность души подвела людей к черте, через которую они с энтузиазмом перешагнули, завлеченные манящим блеском запретного. Ни страшные угрозы, ни здравый смысл не могли остановить их. А случилось вот что. Люди (в основном это были всё же альфы и омеги, а беты в качестве исключения) в силу пассивности перестали утруждать себя поиском даже временного партнера вне своего круга общения, и всё чаще и чаще находили «истинного» среди родных по крови. Брат с братом. Отец с сыном. Мать с сыном. Дочь с отцом. Сначала тайно, затем открыто. И вроде бы никаких последствий не предвещалось. Но последствия нагрянули. Время расплаты пришло. Сперва буря стихийных выкидышей (большинство с летальным исходом и для омеги), затем наводнение больными младенцами с ужаснейшими, неизлечимыми заболеваниями, уродствами и, наконец, ослабевшие разумом и телом еще более апатичные и дезориентированные поколения. Настали времена застоев. Кризис беспощадно обрушал и без того поломанные сферы жизнедеятельности: одну за другой, словно это не отлаженные системы, а какие-то карточные домики. Люди сходили с ума массово. Их забитые, атрофированные головы работали на чистых инстинктах. Что еще сказать, общество, едва удерживаемое очень малой частью нормальных, здоровых во всех отношениях людей, было в большой опасности. Будущее ознаменовалось жирным вопросом, что зловещей тенью навис над судьбой человечества. Как быть, если всё зашло так далеко? Много думать нельзя – времени нет. Надо было действовать. И сильные мира сего, скрепя сердце, предприняли отчаянную попытку вырвать зло с корнем, разорвать колдовской круг, растормошить людей. Растолкать их. Пусть насильно. Пусть жестоко. Надо. Нет, они не надеялись, вот так, сразу взять и вернуть нравственность или же истинную любовь в массы. Ясно же – дело пропащее в отсутствии дисциплины. Другого способа им не виделось – надо устанавливать порядок заново. Надо устанавливать строгую дисциплину. И, сжав это бестолковое стадо-общество в крепких тисках, влачить вперед, используя силу. Ведь такова природа слабого – ему нужен контроль и направляющая рука. Буквально за краткий промежуток времени все властные машины, притаившиеся в тени, одновременно выглянули наружу и громко заявили о себе не словом, но действиями. Демократию разогнали в считанные дни. После началась миссия всеобщего спасения. Меры были, конечно, кардинальными. И совершенно заслужено их окрестили «отчаянными». Государства не придумали ничего лучше, как взять под свое крыло всю заботу о поиске омеги для альфы, и альфы для омеги (к этому моменту бет уже почти не осталось, это была настоящая трагедия, гендерная катастрофа). Они попросту стали руководствоваться принципом разведения животных, как бы унизительно это не звучало. Всё было продумано до мелочей. На экстренном международном совещании был создан и принят специальный закон (так называемый « Закон о селекции»), действие которого распространялось на весь земной шар. Этот внушительный, состоящий из сотни положений, документ стал «библией» очередной революции, теперь уже антидемократической. Никто не отрицал, что он устанавливал, по сути, тиранию, режим диктаторства, причем не локально, а повсюду. Никто не возражал тому, что с таким трудом, пришедшую в мир демократию (пусть даже ее неудачный вариант) откатили назад, как вместе с ней откатили в некотором роде и сам прогресс. Никто, по правде, просто не заметил, как тиски в один момент сомкнулись, путь назад был отрезан. Для возражений не оставалось сил. Сил не было вообще – последние уходили на выживание. В столицах, а также крупных и средних городах как грибы после дождя выросли, так называемые, центры генетики, где хранилась личная информация вместе с тестовыми образцами крови всех граждан до единого. Ученые с помощью своих суперумных машин старательно вычисляли пары, способные дать сильное и здоровое потомство. В сильных и здоровых виделось будущее. Да, название главенствующего документа – не пустой звук. В основу принципа действительно легла селекция. Появились специальные службы, которые непосредственно стали, как бы это сказать, настойчиво «советовать» людям с кем они будут жить в горе и радости. Много времени утекло в период «проб и ошибок», пока шел процесс устаканивания напряженной, постреволюционной атмосферы. Всё налаживалось медленно, постепенно, и как бы заинтересованные лица не пытались ускориться, у них это не получалось. «Блажь» (в самом начале прозванная так народом) распространялась не безболезненно, но всё же распространялась. От центров к удаленным уголкам. Сначала нововведения пришли в большие города, приближенные к столицам. Туда, где было проще всего выстроить систему контролирующих органов. Контроль был не просто строгим, а, надо сказать, в лучших традициях террора – жестоким. Именно это, пожалуй, явилось спусковым крючком для большинства слабеньких, но всё же актов протеста (видимо огонь, горевший в людях на продемократических мероприятиях, истощил все запасы топлива, и теперь погас), которые влекли за собой лишь ненужные последствия. За непослушанием незамедлительно следовали санкционные меры. Тюремные аресты были завершающим звеном в системе наказания и их примеры встречались не часто. В арсенале на ходу были совсем иные методы. Придумать кару для ослабевших, отупевших, преследующих мелкие цели людей стало невероятно просто. Обычно, хватало простого давления, легкой угрозы; ну, в крайнем случае – материальных лишений (конфискаций). Никто и никогда всерьез не рассматривал щадящие, гуманные варианты. Вроде тех, где наивно предполагалось что, разъяснив людям все тонкости положения в более мягкой форме, заручившись их поддержкой и доверием, они смогли бы целиком и полностью избежать всяких конфликтов и, скажем, очень неприятных трудностей. В конце концов, всё это было во имя доброго дела, во имя спасения будущего. Нет-нет. Чушь. Вообразите себя спасающими тонущего. Что он сделает, если ваши действия лишены четкости, уверенности, если вы медлите и долго раздумываете, если боитесь схватить его как-то не правильно или грубо? Правильно, он утянет вас с собой на дно! Теперь понятно? Жизнь в маленьких поселениях (мизерных городишках и деревнях) долгое время оставалась прежней, туда даже демократия-то не дошла. Там некогда было скучать и лениться, а потому и люди были другими. Жизнь кипела, варилась в старом потрепанном временем котелке, томилась на давних традициях и устоях и потому источала потрясающий яркий аромат, а так же была приятна на вкус. И каждый знал: для того, чтобы приготовить собственную похлебку, нужно многое постичь и понять, много трудиться и набраться терпения. А не драть глотку и сходить с ума без всякой на то причины. Там люди всё еще любили без оглядки, по-настоящему. Так, как завещала им природа: естественно, жадно и страстно, но при этом нежно и почтительно. Во имя своих «истинных» они не боялись попрать строжайшие табу, установленные властью (эти люди были слишком религиозны, для того, чтобы нарушить божьи запреты, вроде кровосмешения). Не боялись нависшей над будущими поколениями угрозы. Но не потому, что были слепы и алчны в своих чувствах, а потому, что всегда следовали зову своего сердца, отводя разуму второстепенную роль. Новая жизнь постучалась к ним в дверь неожиданно и нежданно. Эти закаленные люди; люди, имеющие крепкий иммунитет против «болезней» городского общества, противостояли ей так отчаянно, словно в этом было их жизненное предназначение. Они были оплотом чистоты и благоразумия, где всё еще жили духовные ценности и любовь. На них должны были равняться. Их должны были бережено охранять. Но вместо этого всех их сломили. Всем им пришлось подчиниться. Механизм, наконец, был запущен полностью, и оставалось лишь следовать определенной схеме, которая, хотелось верить, приведет к улучшению. Даст всем надежду. Даст шанс все исправить. Итак, закон сотворил довольно простые порядки. Так как ученые вывели более-менее эффективную схему выявления половой принадлежности в раннем детстве, пары составлялись еще, когда партнерам было всего ничего, лет по пять–восемь. Альфа обычно старше омеги на два-три года, и он проходил официальную процедуру инициации* раньше, а после ждал, пока ее пройдет его омега. После того, как пол обоих установлен окончательно, и никакой ошибки не произошло, пару документально связывали, вручали их родителям специальные свидетельства о заключении союза. Но сам союз вступал в силу только после того, как омеге исполнялось шестнадцать. Затем омега немедленно отправлялась в «большую жизнь» к своей паре, где они желательно в первый же течный период должны были зачать потомство. Обман – если, скажем, связанная законом пара договаривалась между собой и театрально поддерживала активный, радостный семейный быт, но при этом ходила налево – раскрывался сразу. Супруги не имели права на пусть даже сокрытую в тени личную жизнь с выбранным ими самими партнером. Даже если этого страстно хотели оба. Омеги принужденно посещали клиники чуть ли не каждый месяц. Состояние их здоровья было достоянием государства. Рука на пульсе, так сказать. Потому о беременности узнавали мгновенно, и уже в первом же триместре проводили анализ ДНК. Если отцом ребенка оказывался не официальный супруг, а какой-то посторонний альфа, омегу в срочном порядке отправляли в абортарий. Никаких исключений из этого правила не было. Учитывая то, что контрацептивы и подавляющие средства изъяли с аптечных полок и сняли с производства вообще; учитывая, что подпольный товар был труднодоступный и баснословно дорогой, можно сделать определенные выводы. Связанные супруги могли найти себе еще одну такую же безбашенную пару отчаянных бунтарей (существовавшие называли себя «свободными союзами»). Правда путь, на который они ступали, был не просто рискованным и опасным, но и зачастую обрывался в самом неожиданном месте. Тупик заставлял их признать поражение и с позором покориться всеобщему порядку. В конце концов, дело было вот в чем. Государство требовало детей от каждой пары. Бесплодных семей в буквальном смысле отсекали от общества, как засохшие ветви у дерева. Они лишались права на хорошую, перспективную работу; лишались опеки всевозможных организаций, лишались статуса в обществе. Считалось кощунственным тратить драгоценные ресурсы на семью-пустышку. Да, бывали в истории семьи, где паре удавалось блестяще отыграть спектакль от занавеса до занавеса. Омега, вынашивал ребенка супруга, будучи с другим и этот ребенок после выступал неким гарантом спокойствия в маленькой лжесемье. Но нужно было понимать, что альфа, не являющийся омеге официальным супругом, не мог практически ничего: не сцепиться, не передать свои гены, не даже изменить запах. Всё, что имели эти «свободные» партнеры – это неполноценный секс, бунтарническую эйфорию и ничтожные минуты на прочее помимо интима, поскольку выносить противоречащие правилам отношения на публику категорически запрещалось. Связанная пара должна была находиться у себя дома постоянно, чтобы не вызывать подозрения у соседей или социальных служб. Жизнь без демократии была не проста, но это была хоть какая-то жизнь...

***

Madilyn Bailey – Titanium (David Guetta ft. Sia piano cover)

Можно выдохнуть с облегчением. Слава богу, Гарри Стайлс оказался омегой. Так и предполагалось все эти долгие двенадцать лет, но до настоящего времени никто не мог сказать с уверенностью: ни один врач, ни семья Стайлсов, ни сам Гарри. Когда мальчику было пять, ему явно не требовалось подвергаться тестированию, чтобы обнаружить себя в строю омег. Это была та еще новость, потому что омеги мужского пола встречались не часто: примерно один случай на десять. Однако для Энн и Гордона это было не так уж и важно. Гарри –маленькое сокровище, что досталось этой едва ли не опустившей руки паре с большим трудом. Доселе несчастным, пристыженным и беспомощным под ярлыком «бесплодность» и не снилось, что все их беды мигом обратятся в прах, как только на свет появится крохотное чудо. Милый карапуз омежка. Гарри был классическим примером, что часто описывается в художественной литературе с помощью такого метафорического оборота, как «фарфоровая куколка». Всё у этой куколки было при ней. Копна нежных темно-каштановых волнушек пружинила на любопытной головке. Точеное личико с аккуратными плавными чертами – идеальная основа для двух завлекающих акцентов: мерцающих зелено-голубых глазок и полных малиновых губок. К пятилетию он уже совсем избавился от детской пухлявости, и был восхитительно хрупок, прозрачен, словно хрусталь. Венцом всему был характер – тише воды, ниже травы. Одним словом – великолепнейший маленький омежка. Лучше и пожелать нельзя. Родители были в полнейшем восторге от своего чада. Никаких трудностей не должно было возникнуть. И не возникало до его восьмилетия. На девятом году маленький Гарри неожиданно стал меняться. Это повергло всех в шок, потому что мало того, что перемены однозначно были нежелательными, так еще и ставили под сомнение, будущее мальчика. Он, почти что, полностью утратил свою привлекательную хрупкость. Милые обозначения тазовых косточек, нежная цепочка позвонков, тонкие и гибкие конечности – всё это пропало без следа. На смену им появились призрачные задатки мускулатуры, совсем как у альфы. Молочно-матовая кожа приобрела заметный персиковый оттенок и слегка огрубела. Сам Гарри стал беспокойным, прытким и неуправляемым. А что если он не омега? С этой мыслью засыпали и просыпались в семье Стайлсов. Если окажется, что он не омега, то случится катастрофа! Половые различия хорошо просматривались еще в детстве, потому и сложился такой порядок: как только дети проходят тестирование, их начинают воспитывать в соответствии с принадлежностью. Гарри был воспитан омегой с детства. Помимо посещения школы для омег, небольшой подработки по выходным в овощной лавке (пожалуй, работающие в своем детстве омеги были скорее исключением, чем правилом; но это бесспорно ценилось среди альф, надбавляло бонусных очков, становилось предметом гордости) он, как и все, обучался и дома. Его мать, Энн Стайлс (тоже омега), терпеливо, день за днем посвящала его во все необходимые детали: как вести дом, как ухаживать за своим альфой, и чуть позже, ближе к первой течке сына, она должна была поделиться с ним секретами, касающимися непосредственно интимной близости между альфой и омегой. Что если бы он в действительности оказался альфой (беты всё еще встречались чрезвычайно редко и были на государственном контроле)? Что бы они делали? С альфой дело обстояло совсем по-другому. Слава богу. Слава богу, беда миновала. Двенадцатилетний Гарри Стайлс, вне всяких сомнений, был омегой. Возможно немного необычным, но омегой. Это засвидетельствовала специальная комиссия, к тому же, у мальчика перед самой инициацией появился слабый запах, тонкие нотки которого привлекали любопытные взгляды молодых альф. Спустя несколько недель после инициации, за праздничным ужином родители, давным-давно знавшие, что за жребий выпал их сыну, наконец, открыли ему имя его будущего альфы. Им оказался Луи Томлинсон, живший в самом конце их улицы, напротив бакалейной мистера Джинса.

***

— Луи – идеальный альфа, – как бы между делом бросила Энн, пересекая кухню с подносом, на котором лежала одинокая рифленая тарелочка, единственная «выжившая» из большого фарфорового сервиза, что был когда-то ее приданным. Младший омежка слегка вскинул брови, не отрываясь от мытья посуды. Он ждал этого разговора с таким нетерпением и был немного обижен на то, что мама сразу же после ужина, вместо того, чтобы остаться с ним на кухне и поговорить, пока он драит тарелки, увязалась за отцом в его рабочий кабинет, оставив бедного сыночка один на один с раззадоренным любопытством. Гарри, прекрасно зная маму, был уверен: она, наверняка, многое, что узнала о его альфе за столько то времени. Как и догадывался, что всё это было сделано тайком, без ведома отца. —Да хватит тянуть уже…– взвыл омега, когда мама, заняв свое привычное место за табуретом, справа от мойки, достала полотенце и принялась молча вытирать сковороду. Энн лишь усмехнулась, сверкнув хитрой улыбкой, на что Гарри закатил глаза. Порой она была просто невыносима! —Ну и пожалуйста! Мне ничуточки не интересно узнать чуть больше, чем просто имя альфы, с которым мне суждено прожить всю свою жизнь,– буркнул он, весь разобиженный. — Не будьте таким букой, молодой человек, я же сказала – он чёртов Мистер Совершенство! – прекратив эти бессмысленные дразнилки, охотно заверила его мама, перед тем как вывалить на сына детали; всё, что она, эдакая авантюристка, кропотливо и деликатно вынюхивала годами. — Ну, во-первых, он иногда занимается у папы, осваивает основы плотничества в качестве одного из дополнительных классов в школе альф. Очень толковый и старательный, по словам твоего отца, знаешь же, как тяжело ему угодить. Омега кивнул, слегка убавив напор воды из-за которого ему был плохо слышен мамин вкрадчивый голос. Он просто не мог себе позволить упустить важные вещи, что-то, что реально поможет ему в будущем. —Красивый, если так можно сказать, ведь альфы обижаются на подобную характеристику. Голубые глаза, русые волосы, носик пуговкой – словом, похож на того прекрасного принца с обложки «Сказок», что тебе так нравился в детстве. Гарри вспыхнул, метнув раздраженный взгляд хихикающей Энн. —Не стоит смущаться, мне тоже нравится, – быстро парировала она в свою защиту, – и если бы его нарисовали брюнетом, то он походил бы на твоего отца. —Далее? – просто спросил он, оставив без комментария романтический порыв матери. Что еще можно сказать? Она любит отца безумно, и омеге оставалось лишь мечтать о том, что он будет привязан к своему альфе такими же сильными чувствами. —Он весьма преуспел в развитии своей физической формы, и это подтверждают бессчетные трофеи и школьный авторитет, который у альф всё больше измеряется силой, чем, как они любят думать, холодным разумом и смекалкой… Она замолчала на какое-то время, словно пытаясь что-то припомнить, но затем, вдруг, громко всхлипнула, прерывающимся голосом вынося чувственный вердикт своим словам: — Я так счастлива, что всё складывается просто замечательно! Губы омежки задрожали. Он немедленно стряхнул пену с рук, наскоро вытирая их тряпкой, и, упав на колени рядом с табуретом, порывисто обнял маму. Слезы застилали ему глаза, когда он, лежа головой на ее коленях, молил Бога о том, чтобы она оказалась права.

***

Забавно. Ведь Гарри не раз мельком видел Луи на ярмарке, но прежде никогда не обращал на него пристального внимания, погруженный в сладостные мечты о своем суженном, что обычно являлся ему в виде таинственного образа, навеянного сентиментальными книжками. Да, по натуре своей, он был лириком. Романтиком. Все омеги нынче были такими, это было что-то вроде механизма защиты. Спустя много лет жестко контролируемой селекции, люди вновь стали ценить настоящую любовь. Теперь она не приходила к ним сама, как раньше, а давалась трудом, спустя года семейной жизни бок о бок. Потому омеги и приобрели такое полезное качество, как самовнушение, успешно пользуясь им в своих целях. Они уже любили своего будущего альфу, не ведая при этом, кто им окажется, потому что другого варианта не дано. А когда, наконец, знакомились, познавали, соединялись с ним – любили еще больше, концентрируясь на всех его положительных сторонах, старательно закрывая глаза на шероховатости и недостатки. Разумеется, были бунтари, причем у обоих полов. Но, чтобы протест достиг серьезного уровня? Ха, да такое было всего несколько раз за всю историю селекции. Связанную государством пару, по сути, могла разлучить только смерть. Были еще, так называемые, «прочие» туманные обстоятельства, о которых обычным людям было малоизвестно. В них шарили лишь на самой верхушке, где селекция, естественно, велась привилегированно. Поэтому легально разорвать союз было невозможно, и мало кто решался на темные манипуляции за спиной у Конторы – это чрезвычайно опасно. Всё же система наказания была действенна и работала прекрасно, даже несмотря на то, что люди окрепли как морально, так и физически и заметно воспрянули духом. Просто в них взрастили привычку. Гарри ничего не мог поделать с бурей эмоций, что поднялась в нем, когда на следующий день после памятного разговора со своими родителями, он снова увидел Луи на ярмарке. Младший Томлинсон вместе со своим отцом, крупным статным альфой, работавшим шахтером в местном руднике, рьяно торговались в лавочке плотника. Стайлс, заскочивший на ярмарку по поручениям матери, поудобнее перехватил тяжелые корзины полные крупного грязного картофеля прямо с комками земли, и на несколько добрых минут отключился из реальности, жадно впитывая облик альфы, которого совсем скоро, годика через четыре, сможет назвать своим. Он и не заметил, как поплелся вслед за Томлинсонами, вышедшими из лавки со стопками деревянных брусков на плечах. Попинывая корзины, болтавшиеся в онемевших руках, мальчик, на свой страх и риск, упрямо продолжал преследование, осознавая, что за опоздание к обеду (который он, к слову, должен был помочь накрыть) с него сдерут три шкуры. Однако поделать с собой ничего не мог. Он просто следовал своему естеству. В тот же день Гарри Стайлс увидел свой будущий дом, предназначенный для них с Луи, и он посещал его все оставшиеся до «большой жизни» четыре года так часто, как только мог. Он, в самом деле, жил мечтой поскорее въехать туда вместе с Луи. Резонно предположить, что если омегу обучает омега, то альфу – альфа? Всё верно. Только вот маленькому альфе приходилось ощутимо тяжелее, чем омеге. Старший альфа, обычно отец, не проявлял ни терпения, ни снисходительности. Всё надо было схватывать на лету, а иначе схватишь чего тяжелого по хребту. С детства альфа учился контролировать свое тело и разум. Закон о селекции намеренно сотворил определенный тип сильного пола. Современный альфа был невозмутим, силен телом и холоден рассудком, оставляя эмоциональное начало омеге. Омега любила, а альфа нес ответственность за нее и за ее любовь. Государство всё же в какой-то мере смягчило несколько положений закона со временем с помощью подачек. За парой, определенной по принципам селекции, закреплялся маленький необустроенный дом (простенький короб с крышей плюс десять наименований самых необходимых единиц мебели) и счет в банке с чисто символической суммой. В то время, как омега постигала науку ведения домашнего хозяйства, альфа помимо развития физической силы, учебы в школе для альф, приобретения разных полезных навыков в кружках и подработки, обустраивал этот самый вверенный ему и его будущей омеге дом. Кто-то из старших мог помогать ему на первых порах, но основную работу он делал самостоятельно. Именно ему приходилось, потом краснеть перед омегой в день начала «большой жизни», если что-то оказывалось неготовым, недоделанным. Гарри очень нравилось их будущее семейное гнездышко. Дом располагался в отличном местечке, между главной площадью и парком, что было очень удобно, ведь когда появятся дети.… Ох, омега не мог думать ни о чем другом, кроме как о детях, из своего секретного места в ольховнике наблюдая за тем, как Луи, стоя на стремянке, обкладывает лицевой фасад декоративными плитами. О Боже, какие же прелестные детки у них получатся! Интересно, сколько их будет? А сколько комнат в этом доме? Хватит ли их на всех? Потому что Стайлс мечтал о большом шумном семействе. У своих родителей он был единственным любимым чадом, и порой, свет его беззаботных дней глушила тьма одиночества. Конечно, у него имелся друг – Найл и подруга – Джесс, двойняшки-омеги, что жили в доме напротив; а также парочка хороших знакомых омежек с класса, в чьем кругу можно было беззаботно поболтать о том, о сем, но, в сущности – ни о чем. Вот будь у него брат или сестра…

***

Омежка и не подозревал, что альфа обнаружил все его тайные манипуляции еще тогда, в первый раз, когда возвращался из лавки мистера О ‘Нила с материалом для будущих качелей вместе со своим отцом. Так получалось, что альфы обыкновенно первыми узнавали, кто их пара. Потому, что их родители не видели в этом особой важности, не стремились устроить задушевные посиделки с откровениями, как, к примеру, большинство родителей омег. Альфу посвящали так, между делом, и те реагировали, естественно, отлично от омежек. Никаких эмоций, никаких вопросов. Ничего – вот реакция типичного альфы. Луи знал давно. Кажется лет с восьми. Он точно не помнил, когда именно это было. Однажды, отправившись с мамой в качестве носильщика на ярмарку, младший Томлинсон такой эмоциональный и непоседливый, как всегда, ловил ворон по сторонам и едва не потерялся. Мама была страшно недовольна им, как и вообще тем, что ее сын-альфа легкомысленный. Она, не стесняясь снующих вокруг людей, громко отчитывала несносника и, когда маленький альфа пристыженно вжал голову в плечи, опуская поблескивающие глаза в пол, вдруг остановилась, оборвавшись на полуслове. Ее нахмуренное лицо мгновенно просветлело, и она заулыбалась, поставив свою корзину прямо в дорожную пыль, после чего пробормотав невнятное: — Обернись, Луи,– когда насупившийся мальчик выполнил просьбу, она опустилась рядом с ним на корточки, и нежно приобняв за плечи, тихонько прошептала, — Вон там в овощном миссис Ли женщина с мальчиком на руках, видишь? Этот маленький мальчик – твой будущий омега. Нам так повезло, милый! Стайлсы очень хорошая, порядочная семья. Вы будете прекрасной парой. Луи уже не слушал слов благодарности адресованных Богу, которые мама со слезливой радостью в голосе бормотала рядом с его ухом. Он с любопытством наблюдал за ними. Улыбчивая темноволосая женщина (вероятно, сама миссис Стайлс) удобно перехватила свою драгоценную ношу, с обожанием потискала румяную щечку и усыпала смеющееся личико мальчика легкими поцелуями, прежде чем аккуратно поставить его на землю рядом с открытыми ящиками, полными спелых абрикосов. Неуклюже пробалансировав на тоненьких ножках, крошка смачно шлепнулся на попку, вызвав у своей мамы и миссис Ли встревоженное «ох», махонькими ладошками принявшись деловито перекладывать спелые плоды из ящика в детскую резную корзиночку. У Луи перехватило дух. Как же этот прелестный малыш походил на одного из ангелков, украшавших популярную рождественскую открытку! У мальчишки были пышные русые кудри с медовым отливом, которые вполне себе могли стать опознавательным знаком, на случай если Луи вдруг забудет, как выглядит его омега. Ох, Луи! Кроме легкомысленности, была у него в детстве еще одна нехорошая особенность. Он всё на свете забывал! Всё, всё, всё. Про дни рождения брата и сестер забывал, про то, что нужно закрыть кузнецу на замок забывал, про то, что косинус нуля – единица забывал. Несносный забывашка! Разумеется, это влекло за собой трудности. Большие серьезные трудности. Особенно в школе, где оценки у альфы по всем предметам кроме физической подготовки и основам строительства всегда, к сожалению, больше придерживались нижней границы. Ах, как же люто он ненавидел себя и свою забывчивость! Понятное дело, что она, однозначно, не к лицу собранному и внимательному, настоящему альфе. А Луи хотел стать не просто настоящим, а идеальным альфой. Эти чёртовы трудности долгое время заставляли младшего Томлинсона чувствовать себя неполноценным, ущербным. Никакие победы в спортивных соревнованиях, школьный авторитет по праву физического превосходства, личные успехи, сопереживание и желание помочь матери и остальной омежей половины семейства – ничто из этого не помогало справиться с комплексом, почувствовать себя лучше. Он предпочитал быть со своей проблемой один на один, работал над собой много, усердно и отчаянно. А, когда отец или, не дай бог, младший брат-альфа застукивали его за декламированием стихов или чтением книги, они не упускали возможности отпустить парочку действительно жестоких шуток. На что Луи лишь сцеплял зубы крепче и работал еще более самоотверженно. Ближе к подростковому возрасту всё наладилось. Он не забыл, как выглядит его кучерявый омега, рачительно охраняя каждую деталь милого образа в своей голове. Возможно, это вовсе и не было результатом войны со странной забывчивостью, которую он потихоньку, благодаря тотальному упорству, стал выигрывать. Скорее так вышло оттого, что Томлинсон сразу, как только впервые увидел, почувствовал принадлежность этой маленькой омеги ему, так словно он был его истинной парой, как сказывалось в любимой детской сказке альфы. И плевал он на то, что это, вроде как, сопливо и слишком по-омежьи. Он захотел и поверил. Потому, что… Хорошо. Потому, что здесь было кое-что действительно ошеломляющее. Вот скажем, Луи часто видел своего ангелочка на ярмарке, в парке, на площади; наблюдал за ним издалека, когда тот с корзинами набитыми овощами мчался по противоположной стороне улицы. Но, если он приходил на ярмарку, и обведя пытливым взглядом каждый ее уголок, не находил своего омежку, то значит Гарри действительно не было. Поскольку как только, он там появлялся (а чаще всего так и было), глаза Луи автоматически находили его. Более того, альфа мог вовсе не выискивать, высматривать глазами. Чуть позже Томлинсон заметил за собой удивительную вещь: он явственно ощущал присутствие Гарри, когда тот был поблизости. Что же помогало ему? Сначала он не знал ответа, но потом внезапно понял – запах. Такой тоненький, изысканный, с нотками экзотического фрукта. Как же его… Ах да, ананас. Луи лишь однажды его пробовал. На свое самое лучшее Рождество, когда отец, несмотря на недавнюю ссору, подарил ему большую железную дорогу, как и обещал. Аромат фрукта в его комнате, где крошечные колеса паровоза тихонько настукивали приятную мелодичную дробь, запомнился ему надолго. Гарри был милым. Очаровательно милым. И весьма-весьма любопытным, как оказалось. Луи ощущал аккурат между лопаток его сверлящий взгляд, когда они с отцом (что добровольно вызвался ему помочь) тащили на плечах бруски, из которых позже вышло отличное седалище для качелей. Томлинсон всю дорогу боролся с желанием обернуться, хотя отлично понимал, что лучше этого не делать. Так уж принято в их краях: никакой дружбы между разнополыми людьми быть не может (хотя никто не знал: почему и откуда так пошло), как не желательно и простое общение до начала «большой жизни», даже если вы, например, хотите наладить контакт с собственной парой. Отец Луи тогда тоже заметил Гарри – в прочем, омега же был весьма очевиден. Старший настоятельно напомнил младшему Томлинсону, что тот обязан смириться и не поддаваться сиюминутным желаниям. Чтобы придать своим словам убедительность, под конец взрослый альфа смягчил тон и поведал Луи историю своей юности. С ним было примерно то же самое – Джо следовала за будущим супругом хвостиком, он так же страстно хотел обмолвиться с ней хоть словечком, но собрал волю в кулак и подождал. —Ты поймешь потом, обязательно поймешь, что это стоит ожидания, – твердо сказал он, глядя сыну прямо в глаза. Луи терпеливо ждал четыре года, занимаясь всё это время обустройством дома. Ждал, краем глаза наблюдая за очаровательной кудрявой тенью в ольховнике, что ежедневно, хотя бы на минутку, но появлялась там. Ждал и отсчитывал дни. И вот день старта «большой жизни» настал.

***

Всё о чем мог думать Луи с утра: он непременно опозорится. Провалится с треском и фанфарами. И то будет – первый случай, когда пару разведут вне «особых» обстоятельств. Да что же такое с ним стряслось? Он не волновался все года ожидания. Потихонечку, следуя плану, обустраивал комнату за комнатой, угол за углом в их семейном гнездышке, стараясь подгадать под вкусовые предпочтения Гарри, которые он всеми правдами и неправдами разведал из одного надежного источника. Ой, даже не спрашивайте, что это за источник… не поверите всё равно. Однако на деле выходило очень даже нейтрально, поскольку как бы альфа не стремился угодить будущему супругу, что будет, в конце концов, хозяйствовать у них дома, свои желания он, всё же, не забывал. Получилось то, что получилось. Признаться, в идеале Луи представлял себе следующую картину: вот сразу же утром их первого дня совместной жизни, они сядут в гостиной за чашечкой ароматного чая и поговорят о планах на будущее. Он расспросит его обо всем. А далее… Мысли подались в болезненно желаемое направление. Томлинсон ничего не мог поделать с накрывшим его предвкушением. Он видел Гарри, энергично порхающим из комнаты в комнату, фонтанирующим идеями и предложениями, и, да-да, он реально был готов сделать всё, что этот ангелочек повелит. Будьте в этом уверены! О Боже! Еще вчера он был абсолютно спокоен – по плану жилище молодых Томлинсонов было полностью готово. А сейчас альфа, в последний раз в качестве хозяина стоя в своей комнате в родительском доме, трясся, охваченный чем-то вроде панической атаки – нет, ничего не готово! Внутри получилось очень простенько и скучно, даже вместе с небольшими подарками, на которые расщедрились их родители (да, к его удивлению, Стайлсы тоже пожелали вложиться). А ведь его прелестнейший омега – он в этом абсолютно уверен – особенный и достоин самого лучшего! Как он будет выглядеть на фоне, скажем, Зейна Малика или Лиама Пейна? Да, по физическим показателям в школе он всегда их превосходил. Хотя считалось, что они вовсе не соперники, а члены самого популярного дружеского альянса. Однако всеизвестно, что борьба за лидерство, пусть и неявная – определяющая позиция в природе альфы. Потому Луи и волновался. Видели бы вы, какие дома Малик и Пейн смастерили для своих омег – ну просто конфетки – что внутри, что снаружи! Томлинсон же не был настолько изобретателен, ему не хватало утонченности и чувства стиля (судил он сугубо по своим личным ощущениям). Он был глубоко убежден, что не способен дать омеге лучшее, поскольку считал себя абсолютным профаном, когда дело касалось вопроса: в чем заключается это самое «лучшее». Луи резко затормозил, поймав себя на мысли, что уже заранее настроился на статус «в немилости» у своего омеги. Это коренным образом неправильно. Где же хваленая самоуверенность, когда она так нужна? Альфа скользнул пытливым взглядом от обнаженной панцирной сетки, на которой аккуратно свернутыми лежали матрац, подушка и постельное белье, к резному узору на спинке и, наконец, к полке над кроватью. Там стояли его самые ценные, самые важные трофеи. Его гордость. Его сила. Его доказательство. Их было решено не брать с собой в «большую жизнь», поскольку там его ждут новые высоты, новые задачи…и новые трофеи. А эти старые в одно мгновение превратились в несуразные куски железа и пластика. Но и сейчас, будучи уже ненужными, они служили своему сентиментальному альфе верой и правдой, когда тот, как и прежде, наслаждался мягким блеском позолоты в редких лучах февральского солнца, что пробивались сквозь плотно зашторенное окно, и думал о том, что уверен. Уверен в себе. Пусть так. Пусть всё действительно обернется крахом его планов. Пусть могучие нагромождения из воздушных замков, что он с таким удовольствием отстроил, обрушатся на его чертовски наивную голову. Но он альфа. Альфа, который не боится трудностей. И если они показались на горизонте, он не пойдет на попятную. Он встретит их должным образом. Прощаясь со своим старым миром, с пролетевшим, словно один миг детством, Луи Томлинсон мысленно давал себе установку: Я альфа. Силен телом и холоден разумом. Там, внизу, меня ждет мой очаровательный омега, который сможет целиком и полностью положиться на своего альфу. Если ему не понравится дом – не вопрос. Я переделаю его. Если и после этого не понравится, то я снова переделаю. Я буду переделывать его столько раз, сколько нужно, пока он не станет воплощением мечты моего супруга. А теперь, соберись. Сегодня бесспорно трудный, но вместе с этим – и самый счастливый день в твоей жизни. Вперед!

***

Тем временем Гарри, укутанный в свою любимую теплую куртку, отороченную черно-бурым мехом, неспешно плелся за суетливо петляющей меж снежными ухабами мамой, что постоянно оборачивалась к нему с круглыми глазами: «караул опаздываем!». Поздний февраль принес сюрпризы в виде крепких морозов перемеженных с нескончаемыми снегопадами. Их городишко превратился в белую пустыню, преодолеть которую без приключений было невозможно. Тяжесть корзины с праздничным обедом в руках омежки напрашивалась на сравнение с грузом камня на шее утопленника: ему до смерти хотелось расслабиться, сделаться пассивным, отдаться судьбе и потонуть в одном из гигантских сугробов, забыв обо всём. А еще он заледенел. Да чего уж – просто промерз до самых косточек. А всё потому, что он, типичный молодой омежка с ветром в голове, выбирал одежду на сегодня по единому параметру «понравится Луи» или «не понравится Луи», не учитывая того, что светлые летние брюки его подведут еще до момента, когда будут оценены по достоинству супругом. Ладно, в самом деле, то, что он превращался в ледышку – это хорошо. Во всяком случае, пока этот трудно игнорируемый процесс отвлекал его от обязательного атрибута столь важного дня – волнительных терзаний. Эта невыносимая мука, прорывающаяся сквозь мысли о собачьем холоде на улице, и предлагала ему ненавязчивые ассоциации с утопленичеством. Настроен он был, мягко говоря, пессимистично. Омежка даже отвернулся от гаданий как пройдет этот день, полностью сосредоточившись на ничтожном желании: лишь бы не вырвало от волнения. И вот они на месте. Родительский дом его альфы. Гарри еще пока что Стайлс, но уже без пяти минут Томлинсон не сопротивлялся, когда мама, отвесив ему смачный подзатыльник, практически на себе затаскивала зазевавшегося сыночка на крыльцо, где их уже ждала миссис Томлинсон. Эта невысокая женщина походила на ангела в шерстяном белом платье, с объемной шалью на плечах, пушистая бахрома которой путалась с ее темными, чуть волнистыми волосами. Однако самой важной деталью, сподвигнувшей Гарри на сравнение этой чудесно выглядевшей омеги с херувимом, был теплый свет, лившийся из прихожей. Он создавал мягкий, мерцающий ореол вокруг округлой, пышущей здоровьем, фигуры женщины. Омежка замер на предпоследней ступени, застигнутый врасплох мгновенным просветлением разума… Потрескавшиеся от беспощадного мороза губы приоткрылись, и вместо надлежащего приветствия матери своего супруга, к знакомству с которой он так долго готовился, с них сорвалось полувздохом: — Вы беременны? Гарри почувствовал негодующий взгляд собственной родительницы, буквально высверливающий дыру в его затылке, и пристыжено опустил взгляд в покрытый тонкой корочкой наста пол, надеясь, что очередная оплеуха что-нибудь, да сделает с глупостью в его кучерявой головёнке. — Милый? – миссис Томлинсон округлила глаза, но в следующее мгновение ее озадаченное лицо озарила счастливейшая улыбка, — Боже мой, как ты это понял? Я еще никому не говорила, никто не знает. Даже мои прелестные девочки-омежки ни о чем не догадываются, пока что. Господь дал мне крепкую фигуру, да и срок такой маленький… — Не знаю,– стушевавшись, честно промямлил омега, и, подталкиваемый мамой, поднялся на крыльцо, вволакивая за собой укутанную корзину. — Это всё чутье, малыш, интуиция. Очень важная вещь, кстати, которой обладают отнюдь не все омеги, – заговорщицки подмигнув, быстро проговорила миссис Ти (как ее про себя прозвал Гарри), — Слушай, я уже без ума от тебя, крошка. Моему старшему альфочке досталось ну просто загляденье! Настоящее сокровище! Эта лучезарная женщина была искренна в своем порыве, когда, едва закончив сыпать на голову вконец сконфуженного мальчика комплименты, порывисто стиснула его в своих крепких, по-домашнему уютных объятиях, а затем сделала тоже самое с миссис Стайлс. — Ну что ж, проходите, дорогие, а то я – такая плохая хозяйка – вот уже уйму времени держу вас на пороге. Они прошли сквозь прихожую, где старшая омега помогла своим гостям-родственникам раздеться, и направились прямо в просторную гостиную. На большом (учитывая размеры семейства Томлинсонов – 6 детей, а скоро, по-видимому, ожидается еще и прибавление) кофейном столике на широком расписном подносе стоял сервиз. Крышечка на высоком резном чайнике с изящным тонким носиком была чуть приоткрыта и оттуда простиралась ввысь крохотная змейка ароматного пара. Всего четыре чашки. А это значит: только они с Луи и их матери-омеги засвидетельствуют начало «большой жизни». Это нормально. Так в основном и происходит: взрослые альфы не считают этот «день» своего сына или дочери особенным, в отличие от омег, и потому уходят как обычно по своим делам, кто куда. — К сожалению, никого кроме нас четверых не будет. Они хотели присутствовать, особенно мои малышки. Дилан то у нас процитирую «…не тот, кто наматывает романтические сопли на кулак…», но Марк всё равно решил отправить всех в школу, – пролепетала миссис Ти чуть заискивающее (словно это была ее вина), приглашая гостей присесть на тахту, — Ну завтра вы, малыш, обязательно придете к нам на ужин в новом статусе. Я уже договорилась с Луи. И, Энн, если хотите, приходите, пожалуйста, с супругом. Гарри, в этот момент (пытаясь казаться более элегантным), чинно присаживал себя на мягкие подушки дивана, но едва услышав слова старшей омеги, потерял контроль над телом, полностью остолбенев, и неуклюже шлепнулся вниз, выбив из мебели жалобный скрип. Он покраснел до кончиков ушей. И можно было подумать, что виной тому являлась врожденная неуклюжесть омеги, но всё было не так просто. Джо ненавязчиво коснулась такой больной для Гарри «темы». Да и вообще, для любой омеги эта самая «тема» в день старта «большой жизни» была…самой тревожной. Внушающей естественный страх, но при том, как бы странно это не звучало, ожидаемой. Можно даже сказать – желанной. Казалось бы, ну чего такого упомянула миссис Ти? Луи дал добро на то, что завтра они придут на семейный ужин, где он познакомится с отцом, сестренками и братом своего альфы. Но, постойте, одна крошечная деталь – «в новом статусе». Это мизерное дополнение несло в себе такой важный смысл, что Гарри неловко заерзал на месте, уставившись на свои сложенные в крепкий замок кисти, что подпрыгивали на заметно трясущихся коленках. «Тема» касалась ритуала, проводимого непременно в этот особенный день, а точнее в эту особенную ночь. Если коротко: альфа должен был лишить супруга девственности. Нет, не затем, чтобы зачать ребенка, поскольку дата «великого дня» подбиралась так, что омега имел еще некоторый запас времени перед своей первой течкой, но правда существовал сравнительно небольшой процент омег, которые непреднамеренно использовали сильное волнение, как катализатор, запуская свою первую течку спонтанно, прямо в процессе таинства. Гарри планово был у врача на прошлой неделе и, по словам специалиста, всё у него развивалось по норме, вот только никаких признаков предтечного периода пока не было. Стайлс не знал: радоваться ему или нет. Скорее – нет. Он не раз слышал от старших омег в школе, и даже сама мама (которая никогда не смущалась разговоров на интимные темы, в отличие от Гарри) как-то раз поведала ему о том, как это может быть страшно, неприятно и даже…больно в первый раз, поскольку вне течки организм омеги не выделяет специальные гормоны, что «отключают» сознание и «уносят» в эйфорию, притупляя все отрицательные эмоции и ощущения. На вопрос «а почему обязательно должно быть вот так… страшно и больно, почему нельзя подождать течки и прочее», заданный сыном так уязвлено, обиженным тоном, она лишь передернула плечами – не говорить же, что «так уж повелось». Хотя Энн всё же кое-что знала. Слышала еще в юности от своей бабушки, мол, омегу намеренно отдают абсолютно «чистым», с ясным разумом и сознанием, без греха в мыслях для того, чтобы связать ее с альфой более крепкой духовной связью благодаря тому, что оба, за отсутствием инстинкта, осознают всю ответственность момента в полной мере. Визит к родным на следующий день, в самом деле, являлся столь же важной частью ритуала, что и ночь накануне. Бывали те, кто пренебрегал таинством объединения супругов, но они рисковали навлечь на себя несмываемый годами позор. Дело в том, что родные с точностью могли определить, последовали ли молодые заведенному порядку или нет, как мог это сделать, в принципе, и каждый встречный-поперечный, который, когда-либо знал одного из супругов. После того, как альфа соединялся со своим омегой в первый раз, он впрыскивал в него особый феромон. Это вещество изменяло структуру запаха: как у омеги, так и у альфы, создавая аромат один на двоих. Разумеется, пахли они не совсем одинаково, нотки от прежних, родных запахов отличали их друг от друга. Но всё же, как видите, определить, удачно ли всё прошло у той или иной пары, было проще простого. Гарри боялся. Гарри был не готов. Как и всякий нормальный омега. Даже не смотря на то, что вчера, в свой последний вечер в родительском доме, они сели с мамой перед камином и откровенно поговорили обо всем. В том числе и обо всех этих жутко страшных и неловких вещах. Стайлс старался пересилить себя, это чёртово смущение, выпаливая каверзные вопросы один за другим, после боязливо сжимаясь в своем кресле, словно его вот-вот начнут бить палкой. Но Энн, лишь нежно улыбалась, незаметно смахивая влагу с уголков своих грустных глаз, и отвечала развернуто, честно, изо всех сил стараясь помочь кровиночке. Омежка бросил взгляд на корзину, стоящую в уголке гостиной у самой двери, через которую они сюда вошли. Там, на самом дне лежали штучки, которые дала ему мама, предназначенные облегчить его страдания сегодня ночью, хотя в это очень слабо верилось. Всё, что ему оставалось делать – надеяться. Он ведь не мог ничего предпринять, а просить Луи подождать – не вариант. Позор – не вариант. Пока он размышлял обо всем этом, наблюдая за тем, как мамочки оживленно щебечут о чем-то своем, с лестницы, ведущей на второй этаж, раздался шум, а затем появился Луи. Он неспешно, вразвалочку, копируя при этом манеру своего отца, спустился вниз, держа в руках сертификат. Заметив забитого в самый угол дивана Гарри и шумно дискутирующих женщин, альфа громко прокашлялся. Вообще, природа сильного пола нынче слегка тяготела к первобытности, словно эмансипация и демократия никогда и не существовали вовсе. Альфа, намеренно или инстинктивно, вел себя как хозяин в кругу омег, ставил себя чуть выше их и беспрекословно подчинялся лишь своему альфе-отцу или старшему брату-альфе. Простая иерархичность. Поскольку сейчас мистер Томлинсон был на работе, его старший сын-альфа автоматически становился «центром вселенной» для трех омег, что находились дома. Это срабатывало автоматически. Инстинктивно. Заметив Луи, женщины вмиг замолчали, а бедный Гарри вжался в диван, силясь слиться с обивкой. Абсолютная тишина в гостиной, нарушилась позвякиванием тесно поставленных чашечек, когда кто-то случайно задел столик ногой. Никто из омег не спешил нарушить ее словом потому, что это право принадлежало альфе, который в данный момент был слишком увлечен разглядыванием бледного профиля молоденького омежки. Наконец, Луи улыбнулся, разрушая напряжение в комнате своим теплым: — Прошу прощения, я немного задержался. Здравствуйте, Энн, здравствуй, Гарри, добро пожаловать. После того, как он пожал руку гостям (слегка высокопарно, учитывая ситуацию) и обнял мать, между ними тремя (Джо, Энн и Луи) за чашечкой зеленого чая завязалась беззаботная беседа о том, какие новые деревья лучше всего посадить в саду грядущей весной. Гарри же сидел, не шевелясь, прижатый боком альфы к подлокотнику дивана, маниакально помешивая свой давно остывший чай, с откуда-то взявшейся тоской рассматривая несколько гранулок на дне чашки. Он был огорчен этой первой встречей лицом к лицу. Луи был холодным. Много холоднее, чем сейчас на улице. И разочарование Стайлса было столь хлестким, что вытеснило прочь всё баламутное волнение. Однако омежке было невдомек, что на самом деле, ничего из ряда вон выходящего не происходило. Он был слишком юн и неопытен, пока что не знал альф, их природу и привычки, а точнее, знал, но очень плохо, поверхностно. Мистер Стайлс старший в своей сущности не отличался от прочих альф, но Гарри не ощущал этого по линии поведения того дома, где перед главой семейства никто не пресмыкался. Неосведомленность сыграла с ним плохую шутку, заставив сорвать розовые очки с лица и посмотреть на мир по-новому пусть даже в такой мелочи. А ведь омеги так любят свои розовые очки… Они просидели за пустой болтовней еще чуть более часа. Гарри всё молчал, погруженный в апатичный лимб, и чуть было не пропустил момент, когда молодые (а это – он и Луи) засобирались домой. — Давайте, наконец, покончим с официальной частью, – рассмеялась Энн, кивнув на сертификат, что лежал на самом краю стола, — Детей уже пора отпускать. Джо поддержала легкое подтрунивание новоиспеченной родственницы: — Конечно-конечно. У них есть неотложные дела. Гарри, детка, подай, пожалуйста, бумагу. Все расписались, и настала очередь Гарри, который вот уже с минуту стоял, низко склонившись над столиком, так что отросшие волнушки почти полностью скрывали его лицо. Ручка зависла в миллиметре от графы «подпись супруга-омеги». Внезапно нежные руки аккуратно подцепили мешающие прядки, и поочередно заправили их ему за уши. — Ты подумай еще пару минут, мы подождем. Ровный, самую малость насмешливый тон Луи заставил омегу встрепенуться. Лицо полыхало, когда он ставил дрожащей рукой свою забавную закорючку с сердечком на конце. Финальная фаза завершилась, брак был заключен. Мамочки радостно заверещали и набросились на мечтавшего раствориться в воздухе омежку, когда тот неловко выпрямился. — Боже, вы такая шикарная пара! Я безумно рада за вас, дорогие!– не переставала всхлипывать Джо, следом обнимая своего сына. Энн грустно улыбалась, баюкая на своей груди отчаянно жмущегося к ней Гарри, пытаясь вселить в него хотя бы толику уверенности. — Вы будете счастливы, выше нос, ты же и сам это знаешь, Гарри,– прошептала она, прежде чем мягко отстранить сына от себя.