Pretend we are in love

***

Итак, Томлинсоны (а теперь Гарри официально был одним из них) были на полпути к своему новому дому. Начался снегопад из мелких колких градинок по форме напоминавших рис. Похоже, природа чтила старинные обряды и по-своему приветствовала их союз, осыпая бредущую по пустой улице парочку щедрыми горстями хлопьев. Альфа, покачивая корзиной Гарри, так будто бы она ничего не весила, шел чуть впереди, протаптывая дорогу, а за ним, поддерживаемый его сильной рукой, влачился, спотыкаясь о собственные ноги, омега. Признаться, Луи стал вести себя немножечко по-другому, едва они, под дружный плач матерей, покинули «родительское крыло», направившись к своему собственному семейному очагу. Луи тут же без всяких разговоров приостановил стремительно удалявшегося, словно пытавшегося убежать, омегу и, поправив пушистый ворот его куртки, в который уже начал забиваться колючий снег, отнял у него тяжелую корзину, а затем, глядя прямо в глаза, предложил руку. Сердце Гарри екнуло, и забилось в груди быстро-быстро, подобно маленькой птичке, пытающейся выбраться из тесной клетки. Недолго думая, он вложил свою дрожащую, слегка вспотевшую, не смотря на лютый мороз, ладошку в руку альфы. Тот улыбнулся ему краешком губ, нежно сжимая пальчики своего супруга, и Гарри ничего не оставалось делать – он неловко улыбнулся в ответ, ощущая как этот крохотный, но такой нужный жест расставляет всё по своим местам, в буквальном смысле выдавливая из него преждевременное разочарование. Но освободившееся место не пустует, его тут же занимают комфорт и легкая тяжесть треволненья. Дом был нереальным. Под тяжелым снежным одеялом с этими узорчатыми декоративными плитами на фасаде – ей богу, как пряничный домик из сказки. — Я надеюсь, ты запомнил, какие яблоньки мы посадим с тобой этой весной? Тут перед домом, да и за ним есть пространство для мини-садика, – спросил Луи, с забавным выражением на лице прощупывая свои карманы в надежде отыскать маленький ключик от навесного замка, что в качестве временного запора висел на входной двери. Гарри испуганно вытаращил глаза, медленно помотав головой. — М-м?– переспросил его альфа, не уловив жест, слишком увлеченный всё тем же ключом-проказником, застрявшим в дырке на дне кармана (благо дело, теперь у него есть тот, кто поможет разобраться с этими назойливыми дырками в одежде). — Нет, – кое-как выдавил из себя мальчишка, потирая друг об друга носы своих замшевых ботинок, чтобы очистить их от снега. Да, пусть его безупречный альфа, в первый же день узнает, что если раньше противоположности притягивались, то теперь их сводит Контора, и он, его омега – в самом деле, просто ужасен.Маленький неумёха, который вечно витает где-то в своем мирке, вместо того, чтобы послушать старших, когда они говорят о том, что ему наверняка пригодится в жизни. Но Луи, вместо того, чтобы выдать обидный или же колкий комментарий, беспечно рассмеялся, выуживая злополучную открывашку из кармана. — Ну, ладно-ладно, я видел, точнее, понял, что тебя больше интересовал чай. Кстати, я тоже его большой поклонник, так что, мы поладим,– заключил он, в конце концов, отпирая дверь.

***

Следующий час Томлинсоны потратили на экскурсию по дому. Луи с целью расшевелить своего пугливого, словно горная лань, омегу, который дичился буквально всего, применял разные тактики, пытаясь подступиться к нему и так, и сяк. Бесполезно. Гарри упрямо не поддавался, но он и не должен был, и альфу настоятельно предупреждали об этом старшие. Поначалу со всякой омегой трудно. Надо привыкнуть. Они кажутся странными, потому что…другие. Потребуется немного времени, чтобы отладить домашние порядки и прочее. А потом вы непременно найдете свою частоту и будете на одной волне. Но с самого начала главный – альфа, и потому тебе решать, что и как будет, а омеги так устроены, что они всегда будут ждать от тебя первых действий, и реагировать в соответствии с ними. Да, похоже, Луи начал осознавать в полной мере свое новое положение, наблюдая за тем, как его смышленый супруг, вопросительно поглядывает на него, прежде, чем войти в новую комнату, заглянуть куда-нибудь, словно спрашивая разрешения. — Это твой дом, не нужно спрашивать разрешения, хорошо? – мягко начал он, когда они наконец, осмотрев весь дом, вернулись в небольшую, но очень функциональную кухоньку, для того чтобы подкрепиться вкусным праздничным обедом, — Ты здесь хозяин, и можешь делать всё, что душе угодно. — Хорошо, – поспешно кивнул омега, суетливо накрывая на стол. Молодые ели молча. Ну, в основном ел, конечно, Томлинсон тот, что Луи, уминая за обе щеки великолепное говяжье рагу, припущенное на травах, вместе со свежим домашним ржаным хлебом. Господи, да его омежка – действительно сокровище, раз готовит такую вкуснятину! А вот Гарри, стеснительно ковырялся вилкой в своей почти нетронутой тарелке, незаметно наблюдая за альфой, который настолько увлекся трапезой, что издавал тихое довольное мычание. Омега действительно постарался, проведя на кухне всё утро с шести до двенадцати. А как всегда говорила мама «…нет ничего лучше, чем наблюдать за тем, как твои старания окупаются». Очень справедливое замечание, надо сказать. Гарри же есть совсем не хотелось, несмотря на то, что он, вроде как, не ел с восьми утра. Голод был полностью забыт, отброшен далеко на задний план, поскольку к нему вернулась, в буквальном смысле, зудящая тревога. А вернулась она, когда осматривая дом (омега, в общем–то, сразу влюбился во всё, что там было, ведь всё это сделал его супруг), они заглянули в спальную комнату; их спальную комнату, если точнее, потому что на втором этаже имелась еще одна – гостевая. Простая двуспальная кровать без балдахина (о котором страстно грезил омежка), но с резной спинкой была полуразобрана, наполовину приспущенное темно-зеленое покрывало обнажало белоснежное постельное белье. Омега впился в нее немигающим взглядом, ощущая, как предательский холодок бежит по спине. Трусишка. Пропялившись на их супружеское ложе добрых несколько минут, Гарри мысленно чертыхнулся и, наконец, заставил себя обратить внимание на комнату в общем. Она была миленькая. Угловая, светлая, освещаемая аж двумя окнами. Стены очень красивого мятного цвета. Помимо кровати имелись еще две тумбочки, два стула и четырехстворчатый шкаф, а также дверь, за которой была дополнительная ванная комната. Основная же, чуть более просторная, находилась на первом этаже. Сидя напротив альфы, что уже прикончил свой обед и в данный момент манерно промакивал свои тонкие аристократические губы ажурной салфеткой, омежка чувствовал себя зайцем, угодившим в охотничий капкан. Сегодня вечером его подадут на блюдечке с голубой каемочкой в качестве десерта. — Спасибо, – неожиданно сухо выдал Луи, и, поднявшись со своего места, принялся, к великому удивлению Гарри, убирать со стола. —Нет, стой… Давай я…– заикаясь, тут же опомнился Гарри, подскочив со своего места, и пытаясь перехватить у Луи тарелки потому, что, да, уборка – омежья стезя. Очень невежливо заставлять альфу выполнять чужую работу. —Я сам,– просто парировал альфа, легонько пихнув его локтем, — Лучше поешь. И Гарри пришлось съесть всё до последней крошки. Потому, что как только Луи убрал свою посуду, он, словно строгая няня, навис над Гарри, заставляя последнего активнее работать ложкой, дабы не скопытиться преждевременно под этим тяжелым взглядом. Скопытиться он еще успеет. Чуть позже. Когда на кухне был наведен порядок, Луи собрался немного расчистить дорожки перед домом, пока светло, предложив Гарри еще раз всё хорошенько, не торопясь, осмотреть самому, но тот, вместо этого, решил разобрать свой багаж, который его отец еще утром любезно доставил сюда. Сам омежка вряд ли бы дотащил эти неприподъемные баулы, именуемые «вещами первой необходимости». Ха-ха. Вот, например, собрание сочинений его любимой поэтессы, состоявшее из восьми томиков внушительных размеров. Безусловно, все восемь ему были позарез необходимы в первый же день «большой жизни». И, сейчас, он ломал голову над тем, куда бы их пристроить, поскольку, судя по всему, у них пока что не было книжного шкафа. Во всяком случае, это нужно было уточнить у Луи. Закончив с распределением одежды по огромному платяному шкафу, где он скромно занял всего три полки из самой первой секции, омежка аккуратно выстроил стопочку из старых фолиантов, не забывая о порядке, в котором они должны идти, следуя творческому пути автора. Он неуверенно водрузил ее на тумбу с правой стороны – решив, что его место будет справа, но окончательное решение было за альфой, не так ли? С разбором прочего барахла стало также скоро покончено. Гарри немного помялся без дела, наматывая круги по спальне, сгрызя при этом все ногти на левой руке и, вконец заскучав, он решил попробовать занять себя чем-то. Недолго думая, омега снял самый верхний томик с тумбы и, разыскав любимый цикл стихотворений, тихонечко присел на кровать, полностью растворяясь в чтении. Вернувшийся с улицы альфа, румяный и изрядно вспотевший, бесшумно вошел в спальню и тут же направился к шкафу, по пути бросив: —Ванная, что здесь, за дверью сделана специально для тебя, я же буду пользоваться той, что внизу. Луи внял совету отца, что настоятельно велел ему сделать отдельную ванную комнату для омеги, где тот бы мог уединяться и заниматься…своими делами, о которых альфа не должен знать. Гарри подскочил, резко возвращаясь в реальность из уютного и безмятежного мира лирического героя. Паника обступила его со всех сторон, когда он пожирал глазами чудовищно огромные с четкими объемными венами, вне всяких сомнений сильные ручищи альфы, которые сейчас не стесняла рубашка.Ничего не стесняло его рельефную спину, его смуглую мускулистую грудь со скромным светлым пушком. На Луи были лишь шаровары из плотной жесткой ткани, мокрой от талого снега. Омежка сглотнул, пытаясь избавиться от гулкого шума крови в ушах, мысленно уговаривая сердце унять бешеную чечетку, разрывающую его грудь на части, вызывающую спазмы, мешающую циркуляции воздуха. Он еле заставил себя поднять взгляд на мужа, что, стоя к нему в полуобороте, рылся в левой части шкафа. —Я в душ,– сказал альфа, вытягивая темный банный халат из-под стопки аккуратно сложенных маек и рубашек, и Гарри, ощутив очередной, еще более мощный, прилив паники метнул взгляд от плотных сумерек за окном к часам. Стрелки показывали почти девять. О, Боже мой… Слова, что Луи бросил ему через плечо, исчезая в дверном проеме, прозвучали как смертельный приговор: —Ты тоже подготовь себя. Гарри часто заморгал, пытаясь прогнать невольные слезы. Страх – всё, чем он был в данный момент. Всё его существо обратилось в липкий бесформенный ком. А ведь он наивно полагал, что сможет запросто настроить себя, что будет вести себя достойно, обрадует своего альфу. Как же он ошибался. Все мы порой ожидаем от себя чего-то, как нам кажется, элементарно выполнимого, но на деле, всё оказывается гораздо сложнее и… бах! Мы полностью выбиты из колеи. Омега поднялся, опираясь на ватные, не слушающиеся конечности, и подобрав приготовленную пижаму, медленно прополз в ванную, надежно запирая за собой дверь. Он простоял, уставившись невидимым взглядом на свое отражение в небольшом овальном зеркале. Простоял с полчаса, как ему показалось, но на самом деле прошло чуть больше пяти минут. Гарри не знал с чего начать. Сначала помыться, а потом использовать то, что он незаметно вынул из корзины и перепрятал здесь, в шкафчике рядом с раковиной или же наоборот начать с пытки этой штуковиной. Вздохнув, он всё-таки решил, что первый вариант – более целесообразный. Омега вымылся на совесть, тщательно намылившись три раза. Остервенело обтирался полотенцем, так что кожица на самых нежных областях груди и бедер порозовела. Короче, тянул время, как только мог. И вот завис, не решаясь приступить к «самому интересному». Напротив него, на заделанном под столешницу верхе шкафчика лежал его сущий кошмар: небольшое, можно даже сказать маленькое дилдо и круглая баночка с вазелином. Маниакально, снова и снова он проговаривал про себя инструкции: «…открыть, зачерпнуть, согреть, ввести поочередно три пальца; затем обмакнуть, тщательно покрыть и медленно, очень медленно ввести Это внутрь…» Но, когда адреналин, в кои-то веки, подстегнул решительность трусливого омежки, и он, закусив губу, рывком потянулся к баночке, в дверь постучали, заставив его так же резко отдернуть руку и чуть ли не растянуться на полу, чудом удержавшись на дрожащих ногах-спичках, что грозились вот-вот переломиться пополам. —Гарри?– раздалось приглушенное, — Ты в порядке? Мне помочь? Да ты меня в могилу так загонишь! Ему хотелось распахнуть дверь и прокричать это альфе прямо в лицо, чтобы тот оглох и больше никогда-никогда не пугал его так, как делает это сейчас. Как делает это весь сегодняшний день. Гарри был несправедлив к своему супругу, и, где-то там, в глубине души, даже отчитывал себя за это. А пока в нем преобладал инстинкт самозащиты, и никто не мог винить беднягу в этом. —Я сейчас выйду, – ответил омежка, глядя на новенькую дверь с металлической круглой ручкой, на которой поблескивал винтик запора-вертушки. Выглядит надежно. Но в качестве дополнительной баррикады можно использовать пуф, стоящий в углу. —Хорошо,– послышались громкие, стремительно удаляющиеся шаги, а, быть может, ему почудилось, и это всего лишь стук его сердца, что ускоренным метрономом издавало быстрые ритмичные бом–бом–бом. Гарри судорожно схватил припасенную «помощь» и запрятал ее обратно, в недра шкафчика. Чувство, возникшее у мальчишки, когда он рывком выпрямился, буквально вопило благим матом, что «зря он это сделал». Но было поздно что-либо менять, да и весь запал пропал, а на настрой времени не оставалось. Вместо задуманного ранее, омежка еще раз тщательно умыл лицо холодной водой, облачился в пижаму и, как его учила мама, легонько пощипал щеки, а затем покусал губы. Да, выглядел Гарри Томлинсон весьма соблазнительно. Расцветшие с его небольшой помощью нежно-розовые бутоны вдоль линии скул жаждали ласковой ладони, а припухшие алые губки манили к поцелую, но глаза… Чуть покрасневшие, стеклянные, как у загнанного в угол зверя. В них застыла отчаянная, постыдная мольба. Маленький трусишка был готов на любое унижение. Был готов ползать в ногах у альфы: умолять его, упрашивать, канючить. Но вот позор… Примет ли его мама? (про отца и думать не стоит) Если Гарри сейчас добьется своего и Луи отправит его обратно, в родительский дом, на бессрочное воспитание, а после – всё снова повторится. Только вот никакой счастливой семьи не будет. Никогда. Когда он, находясь в полуобморочном состоянии, смиренно вывел себя в спальню и направился к кровати – то была походка казнимого к своей плахе, к своему палачу. В спальне царил комфортный полумрак. Луи, весь разморенный и красный после водных процедур, полусидя, развалился с левой стороны кровати в банном халате. Полы слегка разошлись у пояса, Гарри не смел посмотреть туда, как бы ему не хотелось утолить свое любопытство. «Любопытство сгубило кошку» – он частенько напоминал себе об этом. Грудь альфы равномерно вздымалась и опускалась, в такт тихому сопению, что доносилось из его приоткрытого рта. Омежка не мог поверить своим глазам, а вернее своему счастью. Господи, да! Да, да, да! Его работяга-альфа славно поработал на улице и так утомился, что… едва приняв горизонтальное положение, уснул. Зажав рукой рот, с целью предотвратить рвущееся наружу глупое истеричное хихиканье, омега заметался на месте, соображая, куда бы ему податься, чтобы, не дай Бог,не потревожить уставшего супруга, дать ему как следует отдохнуть. Надо уйти обратно в ванную, вниз, в гостиную, на улицу… Или лучше пойти в гостевую комнату. Он хотел было взять с собой томик и дочитать, но это было слишком рискованно подходить к кровати, особенно если твое второе имя – неуклюжесть. Лучше просто тихонечко, как мышка, текать отсюда. Каких-то два метра до двери – раз и всё, жертвенный барашек испарился. Омега на пробу аккуратно переступил босыми ногами по ледяному деревянному полу – здесь определенно нужен ковер – и приготовился к рывку. Надо быстро – это единственный шанс на успех. —Ну и чего ты там застыл? Идем сюда. Голос альфы тихий, небрежно хриплый после дрёмы. Эдакая гротескная аудио-инсталляция ленивого релакса с привычной ноткой насмешки. А вот Гарри казалось, что его переехал поезд. И от него осталось лишь мокрое место. Мокрое место – всё, чем он был. Всё, что он есть. И всё, чем он будет. Стоит только доступно объяснить это лежащему в расслабленной неге супругу и – вуаля. Всё встанет на свои места в мгновение ока. На улице зажглись фонари, осветив тоненькую неловко сжавшуюся фигурку омежки, что замер аккурат напротив незашторенного окна. Его расфокусированный безумный взгляд забегал по комнате, и остановился на картине за стеклом. Снежные мушки мягко вальсировали в ореоле раскалявшегося, набиравшего силу, света. Кто бы знал, как эта безмятежная гармония была ему противна! Несправедливо. Ужас, в самый первый момент острыми иголочками пронзивший всё тело Гарри, ретировался, как только омега подумал о вопиющей несправедливости. Почему всё вокруг кажется таким величественно спокойным, когда у него чешутся руки рвать на себе волосы? Ударившая мальчишку такая детская, такая глупая обида притушила кострище внизу живота, что своим жаром подогревало бурлившую жижу паники. Еще чуть-чуть и он бы стремглав понесся в объятия белого фаянсового друга. О, это не пустые слова. Такой курьез случался с Гарри в школе дважды, и ему реально повезло, что оба раза обошлись без свидетелей. Кудрявого омежку и так не слишком-то жаловали сверстники, да порой и омеги с классов постарше. Они страшно завидовали неординарному очарованию Гарри, его смышлёности и умению наладить контакт с любым из взрослых. Гарри проигнорировал реплику Луи с легкостью. Нарочно или нет? Не важно. Момент, где ситуацию можно было поправить, уже упущен. Гарри проморгал своими прелестными глазёнками руку помощи, любезно предложенную судьбой. И более таких даров не предвиделось. Бестолковый омежка замер в трансе подле окна, словно его спичечные конечности примерзли к деревянному покрытию. И глядел на снег. На его безумные танцы там, снаружи, где разыгрывалась метель, где труды альфы, казалось, постепенно становились бесполезными. И думал. Поразительно спокойно, надо сказать, думал о том, что вот было бы здорово – встать против альфы на равных, заявив о нежелании быть «жертвой» глупого ритуала или прикинуться психом и сбежать. Сбежать. (просто первый вариант точно не для таких, как Гарри) А вот сбежать… Сейчас он, как оловянный солдатик круто развернется, и, прищелкнув босыми пятками, ломанется куда глаза глядят. А глаза глядели на беснующуюся во дворе белоснежную завесу. Омежка поежился, вообразив как его нежные, тщательно ухаживаемые, мягкие стопы касаются обжигающего ледяного покрова, как утопают в нем, принося адские муки, краснея, распухая, обмораживаясь. Нет, если к позору он осознанно был готов, к гневу Луи – готов, то на такие мазохистские выходки омега не пошел бы никогда и ни за что! Гарри не сумасшедший. Да и, несмотря на беззаботность, кротость и показательную простоту этой невинной кудрявой овечки, собственное тело лет с пяти для мальчика было своего рода священным храмом, во благо которого он раболепно и ревностно служил. Гарри искренне верил в то, что если с начинкой не повезло – ну, нет в нем ничего интересного, да и головенка не шибко соображает – значит нужно усердно пахать над оберткой и, как говорится, своим существованием по умолчанию услаждать взоры. Итак, получалось, что любой вариантец, где присутствует хотя бы малейшая толика теловредительства, не катит. А значит надо защитить тело от враждебных факторов, то есть – одеться. Но как, если это трата времени, которого нет? Неистовое воображение омежки во всех красках обрисовывало презабавнейшую картину: значит, несется Гарри по дому, преследуемый взбешенным Луи, и на ходу натягивает любезно разбросанную по всему первому этажу одежду. Идеально. Если не принимать во внимание кое-какие выжимки из реальности. Вот, например, ту, где Гарри прекрасно осведомлен, что на первом этаже нет ни его верхней одежды, ни обуви. Вещи сохнут на радиаторе в гостевой спальне. Можно подумать, что Гарри простоял там, у окна целую вечность, погружаясь на ту опасную глубину паники, где подсознание жило какой-то своей отдельной бурной жизнью, мало-мальски простые вещи ускользали из-под контроля, и запускался процесс отторжения, абстрагирования от этого злобного, похожего на одну большую катастрофу, мира. Целая вечность, пролетевшая в голове омеги, уложилась в одну реальную неловкую минуту. А затем – щелчок пальцев над его ухом. Гарри прошиб холодный пот. Он слишком резко вынырнул на поверхность, пытаясь спасти себя от безумия.Омега вдруг понял, что реально пошел по кривой дорожке со всеми этими мыслями, планами, вариантами. —Кажется, все мои старания пошли насмарку,– пробормотал альфа, стоя у него прямо за спиной. Подобрался близко. Бесшумно. Как чёртов хищник, коим он, так, к слову, и являлся. Гарри не стал способствовать своему дальнейшему погружению ко дну, где наверняка ждет какая-то неприятная западня, вроде обморока или еще каких странных и постыдных проявлений эмоций. Он и так уже влачил на себе непосильную ношу. Живот скрутило так сильно, что ноги конвульсивно задрожали. И единственное, на чем бы он хотел сосредоточиться вновь (и у него это более-менее получалось пока что) – так это сдерживание рвущегося наружу содержимого желудка. Тяжесть мощных рук, что внезапно обрушилась на широковатые, но всё же изящные омежьи плечи, усложняла эту задачу. —Ты замерз. Давай-ка присядем. Выпьем теплого. Я принес. Не понятно, что больше заставило Гарри вернуться к своим безумным планам: заметная парцелляция в реплике супруга, словно альфа отрубал каждую последующую мысль топором или его глухой, глубоко безразличный тон. Транспаранты «беги-беги» мелькали перед глазами, пока омежка обмозговывал одну простую истину, к которой взывалось с самого начала. Вот она – наконец, явилась на его зов. Радуйся, Гарри, ты облажался безмерно. Облажался так, что разозлил альфу. Может у Гарри и была пустая, вместо привычных опилок, набитая пушистыми кудрями, головка, но такое полезное качество как наблюдательность тоже имелось. Луи оказался довольно простым и открытым человеком, общительным, с хорошими манерами – таков был экспресс-вывод омеги, даже несмотря на ту минуту разочарования в доме Томлинсонов. Про неё забыли. И то, что сейчас от альфы так и веет холодом, не тем призрачным, больше надуманным, а реальным – подтверждало всё от и до. Луи не дурак, а потому он должен был так отреагировать на глупости. Альфа усадил своего напрочь вырубленного из реальности омегу на кровать со стороны, на которой только что лежал. Сам садиться не спешил. Наклонившись к тумбочке, где стояли две абсолютно одинаковые белые кружки с дымящимся нечто, он поочередно втянул носом, поднимающийся над ними ароматный пар, на секунду нахмурившись, а затем сделал по маленькому глотку из каждой. Взяв в руки левую кружку, старший Томлинсон (а в этом доме такое звание теперь принадлежало не кому-то, а ему) сделал еще глоток, на сей раз побольше, словно сомневаясь, а затем передал горячий напиток супругу. —Пей. Гарри дернулся, едва его руки коснулось что-то прилично горячее, и испуганно вытаращился сначала на свои руки, сжимавшие ребристые керамические оборочки, а потом на Луи, что взял другой напиток и сел рядом. Вкус у этого темного поила, что подозрительно напоминал смородиновый чай, был приятный, даже очень. Начав с нескольких маленьких боязливых глотков, омежка и не заметил, как осушил кружку до дна в считанные секунды, в то время как Луи пил медленно, смакуя, и при этом не забывал сканировать супруга каким-то странным придирчивым взглядом. Если бы только Гарри знал, что это за таинственный ароматный напиток, оказывающий мгновенное согревающее действие, которое вскоре после приема покинуло свою локацию в солнечном сплетении, стремительно растекаясь во все стороны. О, он бы перестал так заботиться о «тошнотворной составляющей» своей адской машины волнения и не постеснялся бы воспользоваться приемом двух пальцев. А вот Луи, разумеется, знал. Это был еще один не пропущенный мимо ушей совет отца в действии. У него их была целая коллекция. Года три назад отец-альфа отъезжал в большой город чуть севернее их маленького. Он не был столицей, но априори имел гораздо больше привилегий и возможностей. Поездка была деловой, и альфа отчего-то настоял на том, чтобы его сопровождал именно старший сын, категорически игнорируя отчаянные протесты Джо и нытье уязвленного младшенького альфочки. Луи также был ошеломлен столь интересным поворотом, искренне не представляя, зачем он мог там понадобиться. Сегодня, оглядываясь назад, альфа безмерно благодарен отцу за столь ценный «подарок». После того, как миссия в большом городе была успешно выполнена, Марк привел сына к одному своему хорошему знакомому, что курировал «свободные союзы». «Свободные союзы» еще тогда набирали популярность в больших городах, в то время как в мелких городишках и деревнях – их в помине не было. Это были те самые бунтари, правда, без претензии на поиски любимого-истинного: просто альфы и омеги, торговавшие телом по собственному желанию, эдакие нимфоманы. Мистер Н (он не представлялся, да и имени его нельзя было упоминать по понятным соображениям) будучи начальством в среднем звене Конторы успешно крышевал «свободные союзы», имея с дела небольшую копеечку. Чиновник, признаться, был больше окрылен атмосферой мятежа и опасности (считал, что революционные идеи моложавят), нежели смешным деньгами, что были лишь каплей в бескрайнем море его белой зарплаты. Марк долго беседовал с мистером Н, а затем этот атлетично сложенный альфа с мясистым басом и настороженно зыркавшими мутно-фиалковыми глазами (таким он запомнился Луи) отошел ненадолго и вернулся с молодым рыжим омежкой, чье полуобнаженное поджарое тельце было сплошь усыпано золотым дождем-веснушками. Этот солнечный чертенок сперва настороженно замер у дверного косяка, забавно покачиваясь из стороны в сторону, так что верхние краешки голенища на новеньких кожаных сапожках терлись друг об друга, издавая сочный мелодичный хруст. Глаза в пол, руки сложены на груди. Напускная невинность. Лжеудивление. Притворство. Но уже спустя буквально ничего он скинул маску и весьма быстро освоился. Луи хорошо помнил слегка обескураженный, но такой по-детски восхищенный взгляд отца, которым тот проводил развязно продефилировавшего в их сторону золотого мальчишку. Таким он не видел своего строгого серьезного родителя ни разу: ни до, ни когда-либо после. —Не уже ли он…и нетронутый, и за такую цену? – пробормотал старший Томлинсон, смерив Мистера Н недоверчивым взглядом, прежде чем вернуться к созерцанию прелестной юной нимфы, что покрутившись и так, и сяк, наконец, умостила свою округлую пятую точку между стаканов с напитками на маленьком заляпанном кофейном столике. Глаза Луи против воли полезли на лоб. Да что это за омега такой? Почему ведет себя так? И что происходит с отцом? —По старой дружбе, Марк, по старой дружбе, – вздернув бровями, самодовольно улыбнулся мистер Н, после прикуривая толстенькую сигару. Мужчина постоял пару минут, вальяжно облокотившись на спинку старого кожаного дивана, смеряя насмешливо-подбадривающим взглядом вытянутое лицо совсем еще зеленого альфы (Луи), который, казалось, не знал, куда себя деть. Подымил, а затем вышел и больше тогда не вернулся, оставив после себя душное облако с ментоловым привкусом. «Фронт работ» для малопонимающего Луи прояснился мгновенно. Рыжая бестия, едва за мистером Н закрылась дверь, хитро блеснула пучеглазыми гляделками и тут же принялась суетливо скидывать с себя одежду. Бесстыдно разлёгшись на пыльном кожаном диване, он прогнулся и широко раскинул свои тонкие розовые, испещренные золотой россыпью, ножки: одну удобно расположив на спинке, а вторую поставив на пол. Безумная приторная улыбка растянула тонкие персиковые губы, являя крохотную щербинку между передними зубами. Омега отказывался называть свое имя, постоянно хихикал и извивался, еще до того, как альфы приступили к тому, зачем они все собрались в том крошечном домишке на окраине трущобы, что по документам был давным-давно снесен. В ту ночь Луи получил всё, что нужно знать альфе на практике. Был впервые близок с живым, настоящим омегой, который не являлся ему официальным супругом. Безусловно, этот полезный «подарок» должен был храниться в строжайшей тайне. Несмотря на то, что никаких положений про подобные щекотливые темы в законе не существовало, дела «свободных союзов» были нелегальны по умолчанию. Ночь тянулась бесконечно долго. Отец учил его, направлял, давал советы, но сам не прикасался к грязному, порочному созданию – был предан своей Джо душой и телом. Смущение позабылось в первый час, когда Луи познавал тонкую организацию прекрасного, а главное такого чувствительного омежьего тела с ярким румянцем на щеках, неловкостью телодвижений и обручем смятенья, крепко сдавившим его грудь. Луи был уверен, что не изменяет. Совесть альфы кристально чиста и по сей день. Ведь вместо тех жестких торчащих во все стороны огненных паклей, он воображал себе мягкие и воздушные волнушки; вместо тонкого, извергающего откровенно притворные стоны, бескровного рта, ему чудился идеальный контур соблазнительно полных, влажных, головокружительно ярких и робко дрожащих губ его нареченного. Раскрывая дрожащими пальцами буйного, сексуально зависимого омегу, Луи не переставал мысленно благодарить отца за возможность поэкспериментировать, изучить, познать. Для того, чтобы в будущем пройти этот нелегкий путь вместе со своим омегой, обходя стороной хитро запрятанные грабли. Та ночь прошла, словно в тумане. И сегодня, в день старта «большой жизни» она казалась альфе не более, чем сном. Но существовало опровержение – опыт, с которым не сравнится никакая теория. Этот опыт был позарез необходим с омегами мужского пола, с ними всё было чуточку сложнее. И Луи – счастливчик, что обладал им. Прочие альфы могли довольствоваться лишь туманными представлениями, подслушанными ли, кем-то добродушно предоставленными ли, и действовать по наитию. Сегодня перед Луи стояла четкая задача – облегчить страдания Гарри, как бы, возможно, мрачновато это не звучало. Потому, что, да, для омеги этот фактический насильный первый раз, обернутый в кощунственную обертку старинного ритуала, ознаменовывался муками: физическими и духовными. И в массах бытовал упрямый миф о том, что альфе не просто плевать, так он еще и ничего, эдакий божий одуванчик, не ведает о состоянии омеги. Наглое вранье. Абсолютно каждый альфа знал. О том, что вместо того, чтобы проявить снисходительность, терпение, нежность и прочее, он должен собственноручно толкнуть свою пару в объятия боли, страха и при этом оставаться невозмутимым, сторонним… Чужим. После непременно гордиться этим, потому что он, в таком случае, может назвать себя настоящим альфой. Просто представьте, каково это оказаться на брачном ложе с едва знакомым человеком? Каково доверить ему свое тело для акта, что по завещанию должен быть построен на любви и доверии? Эти насущные вопросы висели в воздухе без ответа годами. Омеги – все вместе и каждый поодиночке – отчаянно не понимали, почему для того, чтобы стать счастливым и вместе с тем быть послушным гражданином, нужно пройти все круги ада. Как между собой связаны эти вещи? Однако вдаваться в раздумья было особо некогда, проще покорно склонить голову и пережить, опасаясь зловещей тени позора. Вот эта абсолютная необоснованная боязнь осрамиться впитывалась каждым с молоком матери, хотя никто в реальности и не встречал подобных случаев. Базарные россказни и слушки – не в счет. Мало кому приходило в голову, что в большинстве своем альфы страдали куда серьезнее и глубже, чем всякие омеги. Омеги – существа, что приучены жить, окруженные эмоциональным фоном, созданным ими самими. Они психологически уравновешенны и стабильны, и этот внутренний баланс обусловлен работой эндокринной системы. Их душа – гениально сконструированный сосуд. Чувства никогда не выходят за грани этого сосуда, но и сосуд некогда не бывает пуст. Омеги не хранят эмоции в себе, в момент переживания, немедленно отпуская всё от себя, поскольку на это место приходят новые. Омега быстро забудет все ужасы первой брачной ночи. Буквально за считанные дни, если, конечно, супруг слегка поспособствует этому. Они так устроены. А вот альфа будет помнить годами. Как он, словно грязное индифферентное животное, накинулся на бедную несчастную омегу, свою официальную пару, будущего родителя своих детей. И ненавидеть себя тоже будет, даже если потом всё в его семье сложится самым лучшим образом. Если омеге суждено было мучиться, падать в обморок, реветь, умолять – в общем, распаляться как угодно, то альфе надлежало всё сделать быстро и молча и вести себя при этом как можно более отчужденно. Постойте-постойте. Не надо торопиться с выводами. Не надо, вот так, сходу клеймить альфу «бесчувственным отморозком», хотя это вполне точное определение. В порядках существовала своя логика. Ведь стоит сильному полу слегка забыться, чуть ослабить хватку на ситуации, то импульсивная в своем отчаянии омега мгновенно проникнет в эту брешь. И уболтает, и надавит, и обязательно покорит беззащитного там, в глубине души, альфу. Луи не планировал так долго чистить снег, да еще и, как придурок, в начинающийся снегопад. Он просто пытался настроиться, сконцентрироваться. А взять себя в руки у него лучше всего получалось именно через физический труд. Снег мягкий рыхлый легко поддевался широкой плоской лопатой и ритмично переправлялся в образующийся на краю дорожки сугроб, пока Луи, можно сказать, собственными руками ваял в себе уверенность и перебирал в голове советы отца. Совет номер один: помоги омеге возбудиться. Вне течного периода омега, разумеется, могла выделять достаточное для более-менее безболезненного проникновения количество смазки. Одно условие: наличие сексуального желания. Ну, какое желание может возникнуть у бледного, дрожащего мученика, пересохшими губами взывающего к милости Всевышнего? Успокоить вряд ли получится. В этом аспекте альфы, увы, были бессильны. Средство быстро нашлось. Не мытьем, так катанием. Непосредственно перед самим часом Х, а точнее за двадцать-двадцать пять минут, в любой теплый напиток, предназначенный для омеги, добавлялось специальное вещество по вкусу напоминающее смородину, которое очень эффективно стимулировало выработку природного лубриканта в, как видите, довольно короткий срок и, что очень важно, в любом психическом состоянии (то есть, даже в отсутствие сексуального возбуждения). Существовала еще одна проблема. Думаете, тогда альфе было так-то просто возбудиться, глядя на снедающее себя истерикой нечто? Чёрта с два! Если он, конечно же, не был конченым садистом. Для того, чтобы всё стояло и работало как надо, к сожалению, волшебной микстуры пока что не изобрели. Альфа банально принимал ударную дозу афродизиака в том же теплом напитке, а далее доводил себя до кондиции старым дедушкиным способом – рукой. Луи был собран и готов. Нелепая детская мечта «стать настоящим альфой», над которой он маниакально трясся столько лет (а причины крылись в его давних неизлеченных до конца комплексах), пришлась в помощь очень кстати. Ничто не пошатнуло боевого настроя альфы. Даже поломанная страхом, жалкая, сникшая фигурка Гарри в ореоле тусклого фонарного света не произвела должного впечатления. Томлинсон был безмерно доволен собой. Но, не спеши - не спеши, то ли еще будет! И вот в данную минуту его прекрасная кудрявая проблема сидела рядом, кружка выписывала зигзагообразную траекторию в хлипкой дрожащей ручке. Глаза пустые, лицо выбеленное, даже чуть позеленевшее. В целом Гарри был весьма убедителен, и Луи, как бы того не хотелось, признался себе, что с каждой минутой ему становилось все тяжелее выносить это. Скорей бы покончить со всем. Но альфа терпеливо выжидал, пока истекут двадцать минут, которые требовались на то, чтобы «подмога» начала действовать. И молча смотрел. Заставлял себя смотреть взглядом голодного хищника, милосердие которого заключается в прыти. Чем быстрее он расправится со своей жертвой, тем лучше для нее. Внезапно Гарри вышел из транса. Крепко сжав в ладонях пустую кружку, мальчишка громко сглотнул и озадаченно заморгал глазами. Уютное тепло, подаренное ему вкусным чайком, спустилось в самый низ живота и там вспыхнуло болезненно обжигающим импульсом, словно бомбочка подорвалась в тазовом дне. Жар мгновенно захватывал всё новые и новые территории, спускаясь вниз, опоясывая нежные бедра, стекая по дрожащим коленкам. Достигнув кончиков пальцев на ногах, огненная волна резко взметнулась обратно вверх, и замерла свербящей пульсацией в пояснице. Омежка нервно заерзал на месте, пытаясь судорожно вычислить, что же такое страшное с ним творится? Паника? Страх? Причудливый апгрейд дополняющий его великолепнейшую склонность к тошнотикам? И тут он ощутил кое-что – в штанах стало горячо и влажно. У него начались эти чёртовы выделения. Как?! Врач с такой уверенностью настаивал, что в ближайшие полгода течку ожидать не стоит. Вот старый подлец! Гарри просто не мог в это поверить. Что теперь ему прикажете делать с привалившим счастьем? И снова, кудрявое недоразумение, впечатленное столь хитростным и неожиданным поворотом дел, погрузилось в чертоги своего разума, игнорируя альфу. Луи, по правде говоря, это не сильно волновало. В буквальном смысле учуяв долгожданную «ананасовую перемену» в воздухе, он стянул с себя халат, оставаясь в майке и семейных трусах. Совет номер два: оставаться в одежде как можно дольше, чтобы не смущать омегу. Они по-разному реагируют на обнаженного альфу. Что уж, бывают и чрезмерно впечатлительные кадры, что, например, отключаются от увиденного. А потом приводи их в чувства… Нервно одернув майку, альфа взял из рук никак не реагирующего на происходящее Гарри кружку и поставил вместе со своей на самый краешек прикроватной тумбочки. Подвинул дальше в центр – ну а вдруг упадут: не сейчас, так потом, когда они будут заняты важным делом. Ничто не должно мешать. Стараясь казаться отстраненным, но, тем не менее, не желая пугать омежку еще больше, чем уже есть (куда уж, он и так, бедный, почти окочурился), Томлинсон нежно (ладно, тут немного не удержался) подцепил подбородок Гарри двумя пальцами и приподнял его, встречаясь с отрешенным взглядом широкораспахнутых, чуть увлажненных глаз. —Приляг. Совет номер три: меньше разговоров, больше дела. А если серьезно – только дело, никаких разговоров. За исключением, направляющих команд альфы. Резонно не ожидая от омеги прыти, как и вообще реакции, Луи надавил на его поникшие плечики, обтянутые простой однотонной пижамой, и, быть может чуточку резче, чем нужно, уложил супруга на спину. К альфе запоздало пришло осознание, что такая позиция не подходит: ноги омежки всё еще стояли на полу. И для того, чтобы открыть доступ к нужным частям его тела, придется задрать их кверху. Фи, какое варварство! Нет, он не мог себе позволить так грубо ворваться в личное пространство пусть даже и к своему официальному супругу. Луи почувствовал внезапный укол вины. Где ж его хваленый опыт? Почему он стоит как вкопанный и не знает с чего начать? Почему готов продлить это мгновение навечно, просто любуясь прекрасным кудрявым ангелом? Вместо того, чтобы свести страдания ни в чем не повинного создания к минимуму, он как последний болван, лишь всё усугубляет. А как его ангелочек скукожился, втянув прехорошенькую головку в плечики, прижав неловко скрюченные, до боли напряженные руки к груди! Под гнетом судорожно мелькавших перед глазами соображений, альфа растерялся, заметался на месте, как потерянный щенок, и не заметил, сканировавших его охваченную такой явной нерешительностью фигуру, внезапно прояснившихся глаз. —Луи, – едва выдавил из себя Гарри дрожащим шепотом, – Мне…У меня что-то. Там. Слова, небрежно срывавшиеся с онемевшего языка омеги, сминались у почти нерасходившихся пересохших губ. Он попытался смочить их, облизнув, но сил не было. Паника затопила его. Тело сделалось бесполезным, жалким, погрузившись в состояние невесомости. Уловив непонятное мурлыканье, Луи замер, пересекаясь взглядом с Гарри. Тот слегка приподнялся на локтях, тараща на него свои умоляющие великомученические глазки. И все бы вроде было по плану, все так, как нужно – омега давит, вертится, à la уж на сковородке, используя все свои подлые приёмчики. Альфа держал всё под контролем. Но Гарри вдруг абстрагировался от переживаний, словно выглянул из-под занавеса, скрывавшего мир его страданий, устремив на мужа удивленный, по-детски любопытный внимательный взгляд. Ай да, умница, чертенок! Догадлив. Было первой мыслью Томлинсона. Но после альфу громом поразило. Догадался! То есть омега понял, что ему, храброму, всесильному альфе, тоже, как минимум, страшно. Из этого следовал неутешительный вывод: Луи ненадежный, Луи наравне с Гарри. То есть, альфа наравне с омегой. Стыд и срам. Альфа частенько сталкивался с ними в детстве, когда младший брат Дилан то и дело поддразнивал его из-за проблем с памятью, за что всегда получал, ходил-светил потом подбитым глазом. Луи не был языкастым или остроумным, не мог отплатить ревнивому задиристому братишке тем же – он разбирался с ним кулаками. Это было позорно, Луи прекрасно знал. А что делать сейчас, когда его мужественный авторитет альфы полетел прямиком в Тартарары? С братом было проще – накостылял по непутевой репе малолетней язве и в сторону. Самоутвердился, так сказать. Но что можно было противопоставить Гарри? Не бить же его, в конце концов? Совет номер четыре: в каждом кроется доля малодушия. Нужно уметь встретить ее достоинством. Выдержать, не испугаться. —Если чувствуешь, что закололо в яйцах, не беда, плюнь на всяки нюни, ты же альфа – мужик! – и смело прибавь газку, чтобы бы ты не делал, сын – любил поговаривать его отец, прибывая в средне - тяжелой кондиции после трех великанских кружек фирменного томлинсоновского эля. Пора снять ногу с тормоза, не правда ли? Охваченный воодушевляющим порывом, Луи стремительно наклонился к омеге, подхватил его на руки и переложил в центр кровати. Вот так – куда лучше. Альфа удовлетворенно кивнул сам себе, вскарабкался следом и, сев перед супругом на колени, принялся разоблачать омегу, не стесняясь ворочать его из стороны в сторону, словно большую куклу. Прехорошенькую, дивную, просто умопомрачительно красивую куколку. Вот сейчас Гарри реально стал «уплывать». Тихая и чем-то даже приятная стадия паники, когда он просто апатично дрейфовал в своих мутных мыслях, завершилась, на смену ей пришла новая. Задремавший, залипший организм резко активировался. Эти адские штуковины. Эти стиснувшие его во время транспортировки грубые лапища альфы пустили в нем многовольтовый ток. Заряд метнулся зигзагами вверх-вниз, раздражая болезненной щекоткой каждую из гребанных миллионов нервных клеток отдельно. Сердце самовольно, без всякого на то разрешения, покинуло свое физиологическое расположение в грудине, галопом отправившись в пересохшую глотку, чтобы там начать свой безумный ритуальный танец. Он взмолился, чтобы ручища оставили его в покое. И на каких-то пару мгновений желание омеги исполнилось. Но затем они вернулись, чтобы на сей раз…освободить его от одежды. Всё. Теперь это было по-настоящему опасное «всё». Финальное, оно легло на грудь омежки стотонной глыбой, лишая всякой возможности извернуться, вырваться. В голове творился полнейший хаос, и незаметно мелькающую на задворках разумную мыслишку, мол «надо смириться, смирение – есть панацея в этой ситуации» было не разглядеть сквозь какофонию безумия. Гарри остался лишь в простых белых трусиках с расползающимся сзади влажным пятном. Странно. Он не помнил, когда и почему их одел. Дома омега привык спать в пижаме на голое тело. А здесь видимо натянул в ванной автоматически. Тоже мне «преграда». Глупости какие-то. Ах, надо было тогда одеть еще больше шмоток под пижаму, а потом порадовать альфу миксом стриптиза и каламбура. Еще одно точное движение, и «нёсшие службу» панталончики сползли по дрожащим ногам. Гарри крепко зажмурился и моментально закрылся, с глухим стуком соединив колени. —Не надо, – раздалось сверху, прежде чем горячие ладони по-хозяйски сжали аппетитные икры мальчишки и с нажимом развели ноги широко в стороны, открывая доступ к самому сокровенному. К этому нельзя привыкнуть. С этим нельзя смириться. Горько думал залившийся ярким стыдливым румянцем омежка, силясь поддерживать ослабевшие ноги в том положении, в которое их привел альфа. А затем к его влажному от обильно сочащихся выделений входу прикоснулся палец. Гарри дернулся, распахнул глаза, рывком сдвигая ноги в оборонительном инстинкте. На сей раз, альфа оказался проворнее. Его ладонь, зажатая в тисках округлых, чуть влажных бедер, без особых усилий вернула всё на прежнее место. Палец, не один, то есть, теперь уже пальцы снова оказались там, у входа в девственное тело омеги. Легкими массирующими движениями они протанцевали по скупому на реакцию паху, скользнули вдоль промежности вниз, прямо к незаметно пульсирующей дырочке. И замерли там, на пробу чуть надавливая на припухшие краешки. Гарри задержал дыхание, да надолго, что аж голова закружилась. Бесцеремонные пальцы пропали, и омежка, не сдержавшись, испустил позорный, полный облегчения вздох, задышав громко и глубоко, сквозь приоткрытые губы жадно глотая воздух. Но тут снова эти жуткие лапища. Одна смачной пятерней, обхватив левое бедро Гарри, задрала его к верху. Как спустя мгновение выяснилось: для того, чтобы пододвинувшийся вплотную альфа комфортно расположил омежью лодыжку на своем бугрящемся мышцами предплечье. Вторая же широкой ладонью накрыла вялый член кудрявой недотроги и нетерпеливо затеребила его. Гарри глухо замычал, высказывая тем самым свое недовольство. Но альфа не предал этому значения. Он вообще, кажется, забыл, что его ангелоподобный супруг был здесь, с ним и отчаянно нуждался во внимании. К его скромной, ищущей крохотную поддержку, личности, а не к многострадальному телу. Гарри, отчаянно хватавшийся за ощущение обездоленности, наконец, осмелился оторвать взгляд от потолка, чтобы посмотреть в глаза своему страху. Но момент он выбрал не самый подходящий. Луи, чье выражение лица больше напоминало каменную маску, как раз устремил свою лапищу обратно, к заветному местечку между ног мужа. Чувствовать – дело одно, но наблюдать – совсем другое. Омежка мог явственно ощущать, как его кучерявый скальп пришел в движение, и крупные мурашки веселою гурьбой покатились вниз по цепи позвоночника. Ох, лучше бы не решился! Альфа, играючи, слегка подбросил лежавшую на его плече ножку, чтобы приподнять таз омежки, и рукой собрал всю смазку, скатившуюся в ложбинку меж полушариями. С влажным хлопком шлепнув лубрикант на промежность, он, не медля, приставил палец и без всякого предупреждения резко вогнал его внутрь целиком. Гарри шикнул, подавившись рвущимся наружу скулежом, и отвернулся, медленно сосредоточенно моргая, пытаясь отвлечь себя от противного жжения в заднем проходе. Ладно, в самом деле, это было не так уж и страшно, даже знакомо. Ежемесячные профилактические осмотры в поликлинике становились пресным бытом для прошедшей инициацию омеги, и всегда включали в себя обязательную процедуру пальпации. Гарри давным-давно должен был привыкнуть. Но он же – невыносимый неженка, к тому же трусишка, как вы помните. Лу старательно, что называется – на совесть, разминал тугие, неподатливые мышцы одним пальцем, медленно прокручивая его, сгибая, совершая им осторожные поступательные движения. Лубрикант выделялся не слишком обильно. Похоже, вот он – максимум способностей пока что не зрелого омежьего организма. Это могло стать реальной проблемой. И Луи искренне надеялся, что репродуктивная система Гарри хоть немножко, но раскачается и обеспечит их минимальным количеством выделений, необходимым для того, чтобы принять внутрь орган альфы без страшных, навевающих средневековые ассоциации, пыток. Время на то еще имелось – Луи к тому моменту не ощущал в своем паху никакой «активности». Да, где уж там взяться «активности», если распластавшийся перед ним омега, имея пока что лишь один – а ведь, если что, природа создала его приспособленным к внушительным размерам альфы – палец в своей несчастной заднице, являл собой воплощение умирающего лебедя. Дрожащая линия челюсти, бледные пальцы оттягивающие взмокшие спутанные кудряшки, нервно закусанные губки – вот так омега преподносил себя, откровенно, не стесняясь, нагнетая обстановку катастрофы. Молчаливые обвинения и проклятья витали в воздухе, оседая тяжелым грузом на плечи альфы, что традиционно был назначен виновным во всем. И это не просто слова. Луи чувствовал себя придавленным гигантским прессом, волей-неволей вслушиваясь в недовольное сопение, поскуливание, кряхтение, всё – назойливо громкое в звенящей напряжением тишине спальни. А еще омега постоянно дрыгал ногами. Мальчишка трижды безнаказанно лягнул альфу, и, кажется, не собирался на этом останавливаться. И Луи все это скоро надоело. В отместку он быстро присоединил к первому пальцу второй и протолкнул их так глубоко, как только мог, сразу же разводя в стороны, вынимая и резко вставляя обратно, слушая как Гарри сопровождает каждую фрикцию невнятным приглушенным «ой». Томлинсон ухмыльнулся, краем глаза уловив, как омежка запихивал себе в рот кулак, отгородившись от альфы скрещенными над головой руками. Ангелочек в домике. Смешно, да горько. Все мечтания о совместном счастливом будущем мгновенно посерели, потухли. Альфа боялся даже думать о том, что с ним и его прелестным мужем будет завтра. Как же хотелось послать всё к чёрту. Устало выдохнув сквозь зубы, Луи попросил у Всевышнего немного больше терпения, а то оно уже заканчивалось. Пока левая рука альфы неустанно трудилась над дырочкой омеги, разогревая ее, распаляя, так, что смазка, к облегчению Томлинсона, вроде начала понемногу прибывать, похлюпывая и пузырясь на входе. Правая тоже без дела не скучала, поддерживая омежье бёдрышко, выписывая на нежной тончайшей кожице легкие успокаивающие полукружья шершавыми пальцами. Время ползло как улитка, застревая в вязкой, неловкой атмосфере между двумя супругами, которые на самом деле очень искренне симпатизировали друг другу, но сейчас находились на противоположных концах пропасти, каждый наедине с самим собой – закрыт для другого. Разве так должна рождаться семья? Разве такие эмоции могут заложить крепкий и надежный фундамент в отношениях? Совет номер пять: намиловаться всегда успеется. Поэтому не стоит отвлекаться на посторонние штучки, вроде поцелуев, объятий, игрищ. Дело есть дело, к нему надо подойти со всей серьезностью, а прочее – подождет. Вот, где Луи действительно не мог понять логику вещей. Почему супругам запрещено, или, по крайней мере, нежелательно, искать утешения и поддержки в объятиях друг друга? Почему их обязывают делать великанские шаги назад, прочь друг от друга в ту ночь, когда им напротив надлежит стать единым целым? Почему между ними устанавливают искусственную пропасть, бездонный мрак которой мгновенно наполняют предрассудки? Оба пола вынуждены играть вычурные, противоестественные роли, поддерживать странный, извращенный канон, принося на жертвенный алтарь никому не нужные дары. Однако спросите Луи, смог бы он ослушаться советов отца (который также получил советы в свое время), здесь, где нет никаких свидетелей, где только он и его омега, что повинуется каждому его слову (омега-подсолнушек, слепо следующий по направлению к светилу-альфе)? Ответом стало бы машинальное: «Нет». Вот, что такое проявление уважения в системе иерархии. К слову, еще одна взращённая привычка. В душной, хорошо протопленной комнате стояла «совершенная» тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем скользких от лубриканта пальцев, терпеливо раскрывавших дырочку. Луи не прекращал работы не на минуту, угрюмо посматривая на спрятавшегося за своей импровизированной стенкой Гарри, что прекратил подавать признаки жизни минут пять назад. Лежит себе безвольной кучкой – видимо свыкся окончательно. Тем лучше. Мысленно передернув плечами, Луи осторожно опустил бедро омежки на постель и вынул пальцы. Руки затекли и болезненно ныли. Требовалась небольшая реабилитация сил, пауза. Альфа сцепил кисти в замок и вывернул наизнанку, с удовольствием похрустывая суставчиками, разгоняя застоявшуюся кровь. Ну что ж, смазки вполне хватало, с подготовкой супруга можно было закругляться. Пора и себе наладить дело. Небрежно вытерев руку о собственную майку, Луи приспустил трусы, озадаченно уставившись на по-прежнему «спящий» член. Может он чего с дозой напутал? Хотя это было сложно – высыпал весь пакетик, что ему дали, как в инструкции. Может на него не действует? Альфа ухмыльнулся этой дурацкой мысли. Тоже мне «особенный» нашелся. Окончательно избавившись от белья, Томлинсон не глядя потянулся рукой к промежности омеги, почерпнул немного теплой, чуть загустевшей на воздухе смазки и, распределив ее на пальцах, обхватил плотным кольцом основание вялого ствола. Задвигал медленно, со вкусом, скользя по комнате чуть рассеянным задумчивым взглядом. Привести себя в боеготовность оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. Рука долгое время ходила вхолостую, с абсолютно нулевым эффектом, тем самым раздражая Луи. С досады альфа усилил хватку, и закусив губу, набрал темп, не жалея чувствительной кожи. Какой ненормальный будет так небрежно обращаться со своим мужским достоинством! Только Луи, чьи нервы начали конкретно сдавать, когда после нескольких минут довольно грубой стимуляции пенис лишь едва «ожил». Вот чёрт. Как хорошо, что тут случилось кудрявое чудо и спасло ситуацию. Гарри смачно чихнул, содрогнувшись всем телом. Звук вышел довольно громким, несмотря на «преграду». Шалашик из тонких ручек слегка зашевелился, видимо для того, чтобы мальчишка сумел почесать нос. И этот маневр привлек внимание альфы. Балбеса, что со всеми своими заморочками, позабыл о самом действенном и надежном способе. Луи сместился влево, чтобы «дать дорогу» фонарному свету из окна и, наконец, опустил взгляд туда, где он должен был быть с самого начала. На томные изгибы обнаженного омежьего тела. Столь аппетитное зрелище на раз-два побудило его расстаться с фальшивой безразличностью, напускной деловитостью. Слегка расслабиться. Альфа смотрел на супруга другими глазами. В самом деле… Ну, разве можно было устоять перед этим вкуснейшим коктейлем из невинности и порочности под шоколадом полумрака? Разве есть хоть один шанс? Г-а-р-р-и. Даже имя его несло в себе причудливую смесь противоречий. Краткие, невзрачные гласные и певучий рёв в сердцевине. Рот альфы наполнился слюной. Но вместе с тем он ощущал беспощадную жажду. Звериный голод.Омежка не сдвинулся с места. Лежал так, как его оставил Луи. Длинные ножки с совершенно очаровательно поджавшимися пальчиками на концах образовывали чуть покосившуюся арку. Прожорливый взгляд альфы не спеша поднялся к острым коленочкам, съехал по плавному бедру, где кожица была мягкая-мягкая и отливала медью в тусклом освещении. Намеренно проигнорировав самую сладкую часть, Томлинсон расплылся в глупейшей улыбке, прослеживая глазами трогательные редкие волосинки, что ровной узенькой дорожкой тянулись от паха вверх к аккуратной пуговке-пупку и остановился, чтобы особое внимание уделить милому впалому животику омеги. Там под тонким слоем сливочно-молочной кожи трепетали напряженные мышцы. И Луи до боли хотелось проследить пальцами их волнительное движение, очертить языком гребешки ребер, поймать губами танцующие вдоль плавных линий тени. Выше – грудь, ключицы, шея. Всё тонкое, филигранное, безумно вкусное для изголодавшегося взгляда альфы. Ничего не ускользнуло от его внимания, ни одна прелесть. Наконец, венчала картину, путаница конечностей, из-под которой торчали взмокшие пушенные пружинки диких кудрей. Луи чуть наклонился вперед, одной рукой опираясь на колено супруга, чтобы попытаться найти брешь в «домике», и был встречен испуганно вылупившемся на него сквозь небольшую щелочку глазиком. В полумраке голубизна радужки бесследно затерялась, растворилась в зелено-песочных оттенках. И Луи, признаться, весьма полюбился этот новый светло-хризолитовый цвет. Они установили контакт лишь на какую-то долю секунды, а затем щелочка закрылась и Луи, неторопливо отстраняясь, еще раз основательно облюбовал каждую из идеальных составляющих в целом – напрашивался вывод – божественной фигуры, чтобы перейти к сладкому. Член заметно потяжелел в его руке, стоило только бросить мимолетный взгляд на полускрытую в сочных округлых ягодичках блестящую от смазки дырочку. На полувставший необрезанный (а сам Луи прошел процедуру обрезания в детстве, как и всякий альфа) аккуратный пенис омеги. Однако мимолетность не отвечала запросам альфы. Так что, тот без всякого стеснения прочно закрепил свой сальный взгляд на самых сокровенных прелестях омежки, пытливо изучая их, не забывая при этом стимулировать себя в устойчивом темпе. У нерадивого альфы гора с плеч свалилась, когда он, в конце концов, ощутил знакомый жар, волнами расходящийся по телу, делая его восприимчивым и чувствительным. Слава богу, сработало! Луи было страшно предположить, что бы он делал, если бы – нет. В тот единственный раз с рыженьким все случилось как-то непонятно и спонтанно, он и сам не понял, как возбудился, хотя тоже ощущал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Воздух в комнате опасно накалялся, так что стало почти не чем дышать, и майка прилипла к взмокшей спине Томлинсона. Он задышал полной грудью, пытаясь избавиться от осевшей под ребрами тяжести. Но с каждый новым глотком кислорода, ему становилось все труднее совладать с собой, тяжелее проявлять терпение. Виной тому был… запах омеги. Он сделался резким, объемным, агрессивным. Ананасовая сладость более не несла в себе легкость и свежесть – столь обожаемые Луи ноты. Она дурманила, опутывала альфу плотным, удушающим коконом, что хотелось как следует откашляться; просачивалась сквозь разгоряченную кожу и вместе с током бурлящей крови устремлялась вниз к онемевшему паху. Томлинсон очнулся, лишь когда понял, что на его гордо стоящем члене уже едва ли не узел образуется. Он был возбужден до боли. Низ живота аж покалывало от коротких пульсирующих спазмов. Вот – придурок! Чуть всё не испортил, потом пришлось бы весь путь заново проходить. Довольный тем, что удача все же пока не оставила горе-альфу, Луи возвратился к омеге. Разведя безвольно лежащие ножки чуть шире, он склонился над промежностью Гарри, недовольно отмечая, что без стимуляции спустя каких-то пару минут отверстие плотно закрылось, словно до этого никто его тщательно не готовил. Что ж, придется еще немного потрудиться над этим, всячески стараясь подбодриться, решил альфа. Он встал на четвереньки, устроившись на локтях меж раскинутых бедер, лицо в ничтожных сантиметрах от дырочки, источавшей ну просто убийственно сильный аромат. Луи попал в эпицентр ананасового рая, где казалось, что «лопнуть от перевозбуждения» это не какая-то особо красочная книжная метафора, а, грозящий ему, реальный исход. Альфе стало плохо так, как он не помнил, чтобы ему было во время тяжелой формы ангины в детстве. Тело трусило, голова кружилась, и в глазах плясали разноцветные точки, пока Томлинсон повторял в ускоренном порядке все пройденные манипуляции. Сначала один палец, затем два, после три. На четвертом Гарри зашевелился, застонал, ручонки разъехались в стороны, открывая бледное, покрывшееся испариной, личико. Мокрые искусанные губы дрожали, в левом углу виднелся краешек прикушенного язычка. Омежка медленно ворочал своей кучерявой головой на подушке, буравя потолок безжизненным горьким взглядом. —Луи… Услышав это робкое, но вместе с тем упрямое, альфа сбился с ритма, но не остановился, рвано двигая пальцами, наращивая амплитуду. Омега протяжно выдохнул, несколько раз сглатывая, заерзал. —Пожалуйста…, – громче и настырнее, — Мне неприятно… Луи…Мне больно. Альфа проигнорировал и глазом не моргнув. Нельзя. Но Томлинсон прекрасно знал, что надолго его может не хватить. Найти что ли какой-нибудь кляп пока не поздно? —Луи, ты мне действительно нравишься… Правда. Но мне так…так страшно. Пожалуйста, Луи-и… Да, еще нужно было найти беруши. Срочно. Этот отчаянный заискивающе-сладкий подрагивающий голосок был подобен яду. Он сочился сквозь развратно приоткрытые вишневые губы, закладывая Луи уши, проникая в голову, безошибочно нацеливаясь на волю. Альфа и не заметил, как его желания подменились. Возбуждение, словно туман, заволокло мысли, ловко перетасовывая их. Луи хотел приступить к главному. Но теперь не ради того, чтобы быстрее закончить… Вытащив пальцы, Томлинсон рывком поднялся. Рука сама собой потянулась к ноющей эрекции, он и не заметил как. Вот оно – естество самца. Дорвалось, вышло наружу, чтобы «править балом». Соблюдая формальности, он быстро провел от головки до основания и обратно, смазывая ствол липким ананасовым лубрикантом. Впрочем, особой необходимости в этом не было – хватало и выделенного предэякулята. Момент истины настал. Замерев на секунду, альфа прикинул, в какой позиции это будет легче и безопаснее для Гарри. Ни для кого не секрет, что альфы ужасные хвастунишки. Ну, просто обожают порисоваться друг перед другом, ища для этого смехотворные поводы. И хвастаться габаритами своего мужского достоинства у них было вполне нормальным явлением. Более того, в списке гордостей альфы член занимал почётное место, аккурат между холодным, пытливым разумом и хорошей физической формой. Уж очень самцы любили бравировать этой темой. Луи и здесь преуспел. Наградила его природа помимо крепкой конституции и внушительным мужским достоинством, больши́м по и без того немаленьким меркам альф. Но сейчас ему это встало поперек горла. Сознательный Томлинсон боялся причинить супругу и толику боли. Альфа решил, что начнет пока вот так, не меняя положения. Быстро, словно боясь растерять остатки настроя, он притянул омежку ближе, подмял под себя, ладонями сжимая колени, и немедля, направил пенис к дырочке. Мягко надавил. Лощеные краешки пропустили внутрь самый кончик головки и на этом всё. Всё. Луи отчетливо ощутил себя в огненном кольце паники. Его бросило в жар, руки поддерживающие омегу вспотели, в голове помутнело. А еще Гарри. Едва ощутив призрачное давление, да просто касание члена «там», он коротко взвизгнул, пытаясь уйти от контакта, и запричитал как ненормальный, заикаясь на каждом слове: —П-прошу те-бя, милый Л-Луи, п-пожа-алуйста, умоляю… П-пожалуйста, не надо… Не надо…не надо... не н-надо-о-о! Луи переместил руки на бедра омеги, пальцами впиваясь в сдобные места, не давая ему отстраниться. Закрыв глаза, альфа попытался расслабиться и восстановить контроль над самим собой. Как жаль, что он не индийский Шива – парочка лишних рук ему точно сейчас не помешала бы. Он с радостью заткнул бы одной парой уши, а другой – зажал бы супругу рот. Не то чтобы Томлинсон был садистом… Зажмурившись, альфа, придерживая свой пенис рукой, чуть подался вперед, совсем немного, не желая навредить Гарри. Головка вошла лишь на треть, и ту часть, что была внутри, яростно пытались вытолкнуть напряженные мышцы. Невозможно туго. Невозможно горячо. Невозможно… Невозможный Гарри, который делал всё, чтобы усложнить дело. Себе же во вред. —Расслабься, – наконец бросил Луи, слегка раздраженный тем, что, несмотря на то, что он продолжал давить, дырочка не поддавалась, и плоть альфы почти выскальзывала наружу. Правда, давил он пока что нежно, стеснительно, опасаясь использовать силу. Омежка тихонечко завыл, в театральном жесте шмякнув тыльную сторону ладони на лоб. Он бы рад был расслабиться, да не мог. Он ничего не мог поделать ни со своей головой, ни со своим телом. Луи мягко потыкался-потыкался, притом ни на миллиметр не продвинувшись. Решил, в таком случае, сменить позицию и быстренько перевернул супруга, поставив его в колено-локтевую. —Давай-ка, стой сам, – с явной ноткой раздражения в голосе, пробормотал он, группируя дрожащие разъезжающиеся конечности омеги, — И расслабься. Обхватив пятернями соблазнительные половинки, альфа развел их в стороны, большими пальцами растирая крупные капли лубриканта по пульсирующему входу. Примостившись, он медленно, но прилагая при этом определенные усилия, качнул бедрами и – о чудо – головка вошла полностью. Как же хорошо там было внутри – горячо, мокро, гладко. Луи не смог сдержать стона, когда мышцы омеги затрепетали, перекатываясь на самых чувствительных местах его плоти, возбуждая сладкую дрожь внизу живота. Продолжая оттягивать ягодицы, альфа двинул бедрами вкруговую, пытаясь ослабить давление, немного растянув проход вширь, а затем решительно подался вперед. Гарри не переставал дрожать, тратя последние силы, чтобы удержать ватные ноги на месте. Он не хотел разозлить Луи, чтобы тот причинил ему еще больше боли. Ему и этой хватало. Он не мог с ней справиться. Член медленно, слишком медленно преодолевал сопротивление его скованного, отчаянно защищающегося тела, и это было очень неприятно и страшно. Гораздо страшнее, чем он себе представлял. Особенно в моменты, когда альфа давил-давил такими мягкими и нежными толчками, аккуратно качая бедрами вперед-назад, а после неожиданно покидал его, чтобы войти чуть резче, напористее…больнее. Это продолжалось действительно долго. И результат был неутешительным – альфа вошел лишь на половину, а для сцепки нужно, естественно, оказаться внутри омеги полностью вместе с узлом. Дальше двигаться стало вообще невыносимо. Гарри, под конец, не выдержал и плюхнулся вниз, зарывшись лицом в подушки, хороня свои стенания в складках накрахмаленной ткани. Луи все еще держал его задницу высоко над кроватью, но омежка незаметно для супруга чуть сдвинул ноги, напрягая бедра, что давало возможность сопротивляться вторжению. Глупышка до сих пор не осознал всю неизбежность своего положения. Возможность ему представилась, как только утомленному этой тупиковой ситуацией альфе надоело маяться. Возбуждение диктовало Луи покончить со всем немедленно. Утолить потребность. Взять, то, что нужно без всяких церемоний. Он и так провозился столько времени и почти впустую, что не могло не разочаровывать. Луи решительно переместил ладони с бедер на плечи супруга и потянул на себя, глухо зарычав, когда Гарри заупрямился. Это подействовало мгновенно и, довольный альфа выпрямился, окончательно утягивая его за собой. Как только омега прижался к разгоряченной под тонким слоем майки груди Томлинсона сгорбленной влажной спиной, тот чуть расставил колени для устойчивости, и решительно ухватив кудрявое искушение под бедра, приподнял его над своей эрекцией. Гарри поморщился: в нос ударил пряный, мускусный аромат самца готового к спариванию. Да-да, именно «самца» и именно «к спариванию». В конце концов, по принципам селекции они приравнивались к каким-то животным, и прав у них было не больше, чем у последних. И выбора не было. Словно примеряясь, альфа игриво дернул бедрами. Колом стоящий орган скользнул вверх по мокрой от соков промежности Гарри, и буквально выскочил из-под члена омеги, заставив последнего в шоке округлить глаза. Боже, да это же просто монстр! Даже в таком положение, когда омега практически висел в воздухе, достоинство альфы на пару сантиметров возвышалось над его собственным, все-таки восставшим пенисом. Он умрет. Его разорвут в клочья. Таковы были последние мысли Гарри. Горький ком крепко и безнадежно засел в горле, в глазах защипало. Он знал, что ему никуда не деться, даже при желании не вырваться из крепких рук альфы, и от этого становилось еще паршивее. Омега сознательно упускал свой последний шанс: найти в себе силы успокоиться, смириться, попытаться отвлечься даже ради того, чтобы завоевать расположение супруга. Ведь ему очень нравился Луи, очень-очень. В словах Гарри не было лжи. Луи же не думал. Разве можно вообще о чем-то думать, когда твои яйца налились так, словно весят по пуду каждое? К чёрту все игры в «настоящего» альфу. К чёрту правила и советы. К чёрту ритуал. Всё к чёрту. Он лишь хотел кончить и перевести дух. Луи напряг руки, стискивая бедра омеги, что аж костяшки побелели (но лучше так, чем уронить), отвел таз назад для размаха, немного поерзал, пристраивая головку ко входу, подразнивая нежное местечко трением, и одним мощным движением вломился внутрь. Его оглушило. Леденящий кровь крик ударил альфу наотмашь. Прорвался сквозь лицемерные деланные-переделанные маски, проник в самое нутро, безжалостно вонзившись в настоящую, мягкую и чувственную натуру Томлинсона. Какой там ушат холодной воды! Его словно нагим кинули в сугроб в лютый мороз! Тело натянулось, как струна, зазвенело, завибрировало каждой отдельной клеточкой. Верхней половине, от груди до макушки внезапно стало зябко, по рукам вместе с мурашками прошел озноб, в то время как внизу бушевал сумасшедший огонь, неуправляемое адское пламя, что жарило не щадя. Чувства… Они вроде бы были здесь, при нем, но Луи ничего не слышал, не видел, не осознавал. Он не понял, как осторожно опустил дрожащие бедра омеги на простыни. Не понял, что его супруг все еще кричал, напрочь срывая глотку, захлебываясь рыданиями, колотя по рукам альфы, которые, к слову, обхватили того поперек мокрой от слез, покрывшейся россыпью красных пятен, груди, нежно поддерживая. Не понял, что его собственные губы, уткнувшись в беспорядочный ворох кудрей, как заговоренные, шептали одно единственное слово. Прости. В голове образовался вакуум – пустое холодное пространство без всякой связной мысли, без мысли вообще. И он дрейфовал в нем, парил словно перышко. Было легко-легко и спокойно. Свободно. Видел бы альфа себя со стороны в тот момент. От природы насыщенно персиковая кожа с бронзовым отливом посерела, сделалась пепельно-мраморной, бескровный рот вытянулся в прямую линию и глаза… Две узкие темные щелочки глядящие сквозь занавесь из взмокших волнистых вихров в никуда. В бесконечность. Луи пробыл в состоянии шока с минуту. А потом альфу нехило тряхануло и буквально из неоткуда в его кристально чистом сознании стали возникать мысли, да не абы какие, а правильные. Именно правильные – Томлинсон был в этом уверен. Авторитет альфы, его гордость и желания, советы и прочие жуткие декорации ритуала: всё показалось ему сущей ерундой, которой он, к своему стыду, уделил слишком много внимания, обделяя при этом единственную фигуру, что действительно в нем нуждалась. Горе-эгоист потратил всё до последней капли на себя, удобно прикрывшись обстоятельствами. Он бы искреннее пожелал себе провалиться сквозь землю, да не смел увильнуть от ответственности. Ни теперь. Ответственность. Она настигла Томлинсона очередной пощечиной, однако альфа не стал противиться, не смог – покорно подставил вторую щеку. Хлесткий удар осознания пробудил его, вернул в реальность, где его маленький храбрый Гарри сломался, загибаясь в борьбе один на один со своими демонами. Кто же выставил эти исчадия ада против невинного ангела? Кто загнал бедного омежку в опасный темный угол? Луи с огромным трудом сглотнул, пытаясь избавиться от сухости во рту. То был первый шаг прочь с тропы ментального отшельничества, прочь от собственного эго, которое цеплялось, путалось под ногами, отчаянно не пускало его к Гарри, к его ангелочку, которому он был срочно нужен. Омега до сих пор верещал, с каждым рваным выдохом испуская хриплый свистящий вскрик. Он обезумел, свихнулся от боли, от страха…От одиночества. От безразличия и жестокости альфы. Гарри кричал. Он не нашел иного способа избавиться от того, что скопилось внутри. Плотину прорвало, и безжалостные потоки хлынули во все стороны, сметая всё на своем пути. Но вопреки расхожему мнению, ему не становилось лучше ни на грамм. Даже когда руки (уже не лапища) альфы попытались подарить ему толику комфорта, нежно оборачиваясь вокруг ритмично вздымающейся груди – он хотел избавиться от них, потому что это было бесполезно. Омега практически не чувствовал их прикосновений, их живого тепла. Словно все рецепторы переместились вниз, туда, где всё драло, горело огнем, раздражаемое гигантским инородным телом. Прости, прости, прости… Шептал далекий безжизненный голос. И Гарри даже моментом показалось, что он звучит у него внутри, раздается в холодном, дрожащем в истерике теле. Что это – он сам у себя просит прощения. И омежка опротивел сам себе. Ну почему он такое жалкое и бесполезное создание? Не найдя (да и, в общем-то, не ища) ответа на свой вопрос, он заплакал еще горше уже без слез. Их совсем не осталось. —Гарри, мой ангел, – раздалось сверху тихое и неуверенное, то, что должно было оказаться голосом альфы, — Прости, умоляю, прости. Омежка громко шмыгнул носом, задерживая дыхание, прислушиваясь. Неужели показалось? —Прости, что напугал тебя. Я не хотел, маленький. Клянусь, никогда не хотел, – теплое дыхание щекоткой коснулось его ушка, сухие губы проследили изгиб хрящика невесомо, трепетно, любовно. —Л-луи – ответом был жалостливый мявк. Короткий, едва слышимый, но емкий, полный отчаяния и мольбы. Сердце альфы дрогнуло. Ухнулось куда-то вниз, отягощенное всепоглощающей нежностью, щемящей любовью к созданию в его руках. Луи отчеркнул всё, что было до, оставив за линией даже помпезные грезы о статусе «настоящего», «идеального» альфы, потому что решил – он сдается на милость кудрявому ангелу, что со временем самостоятельно, как ему это удобно, определит стандарты совершенства ,которым должен соответствовать его альфа, задаст вектор направления для Луи. И тот пойдет, и сделает все, что от него потребуется, чтобы достичь высот, чтобы заслужить доверие омеги. Чтобы вымолить прощение. Их совместный путь начинался здесь и сейчас. Они потянулись друг к другу с противоположных концов пропасти, отбросив страх и неуклюже надуманные выводы. Шагнули во тьму без раздумий и…Оказалось, что страшная бездна была всего лишь миражом для готовых проглотить всё, что угодно трусливых слепцов. За иллюзией скрывался прочный, основательный мост – надежное и безопасное сообщение двух противоположностей. Стоит только решиться. Первым решился Луи. Успокаивающе поглаживая кончиками пальцев нежный животик омежки, он заговорил: —Знаешь, в детстве у меня была любимая книжка со сказками. Одна мне нравилась особенно – про истинную пару, может слышал? Так вот, был там вредный, самовлюбленный задира-альфа и бесконечно добрый, солнечный, всеми любимый омега. Сначала они немного сторонились, побаивались друг друга, не хотели уступать, но все же не могли ничего поделать с силой притяжения, что сталкивала их вновь и вновь. Вскоре выяснилось: они «истинные» – редчайший подарок судьбы, который нельзя игнорировать. Его нужно беречь, хранить и работать над этим совместно, общими усилиями. Справиться в одиночку здесь не получится. Альфа сделал паузу. Вытянув шею через хрупкое плечико, он обхватил рукой низко опущенный подбородок омеги, и нежно, но уверенно направил голову супруга к свету, внимательно разглядывая его краснющее, опухшее лицо. Гарри, стеснительно отвел взгляд, шмыгая носом, вздыхая. Крошечные слезинки, нанизанные на трепещущие реснички, мерцали в редких лучиках как ограненные алмазы на солнце. И Луи мог честно признаться, что он никогда еще в своей жизни не видел ничего более прекрасного. —Мы – истинная пара, малыш, не сомневайся. Я понял это в тот момент, когда впервые увидел тебя, еще давным-давно, – продолжил он спустя мгновение, поглаживая щечку омежки ласковой ладонью, стараясь вложить в этот жест всю ошеломляющую палитру чувств, что он испытывал к нему, — И я хочу тебе признаться кое в чем. Я испугался, очень сильно испугался, так же, как и ты. Я не хотел сделать тебе больно, понимаешь? Чёрт, да я лучше отрублю себе руку, чем причиню тебе боль… Я и сейчас боюсь. Но нам во всех случаях нужно закончить начатое… Альфа осекся и поспешно замотал головой, подмечая стремительные метаморфозы в и без того шатком состоянии омеги. Начавшее уже было приходить в норму, личико опасно потемнело, в уголках сощуренных глаз скопилась новая порция соленой жидкости. —Нет, ангел, нет-нет, не надо плакать, больно больше не будет. Обещаю. Я буду здесь, рядом с тобой, по-настоящему. Потом даже станет очень хорошо. Тебе понравится. Ну же, ананасик, посмотри на меня. Легонько встряхнув омежку, Луи поймал-таки ответный робкий, боязливый взгляд и улыбнулся на это немного кривоватой из-за волнения, но все же искренней улыбкой. —Ну, так, что скажешь, попробуем вместе? Гарри молча повел головой, словно раздумывая, и едва заметно кивнул в знак согласия. На радостях альфа резко двинул бедрами, намериваясь подняться, совершенно позабыв о том, что он и Гарри были соединены. Омега недовольно шикнул и, надувшись, смерил Луи неодобряющим взглядом исподлобья. По щечкам пробежали две дорожки, и кудрявое недоразумение по-детски неуклюже и яростно оттерло их кулачками. Альфа виновато потупил взгляд, бессвязно, скорее для самого себя, бормоча: —Прости, я случайно, честно. Постараюсь впредь быть внимательнее. Мы сейчас с тобой попробуем сменить позицию, но сначала мне нужно выйти. Наверное, тебе лучше прилечь, я так думаю…? Томлинсон бросил вопросительный взгляд на Гарри, но тот, кажется, вообще не собирался ничего обмозговывать, решил положиться на сильное плечо, так сказать. Омегу смущала идея пытаться пусть даже не командовать, а скорее советовать альфе. Нет, он не мог, не смел даже после исповеди Луи, даже после того, как тот сам внес предложение, по сути развязывающее ему и руки, и рот. Воспитание не давало. Он предпочитал подчиниться. Действуя сообща, они медленно и аккуратно переместились вперед, неуклюже укладываясь на кровать. Сначала Гарри – в свое облюбованное место, уткнув нос во влажную наволочку, весь упор на коленях, задница параллельно матрацу высоко в воздухе, а сверху, не разрывая единение их тел, прижавшись к нему, примостился Луи. —Вот так, малыш, умница. А теперь постарайся расслабить попку, а то я пошевелиться не могу, сдавил ты меня. Омега постарался выполнить просьбу, ощущая как член альфы постепенно, миллиметр за миллиметром покидает его скованный, травмированный первым проникновением канал, оставляя после себя неприятно щекочущееся жжение. Он весь сморщился и прикусил краешек подушки, чтобы не выдать какого позорного звука. —До чего хороший мальчик, мой ангел. У нас получилось, – пробормотал Луи, когда головка с чпоком вывалилась наружу. Альфа задумчиво нахмурился, одной рукой начиная стимулировать свою пульсирующую, отекшую эрекцию, а другой, любопытствуя, потянулся к открытой и растянутой, извергающей ананасовые выделения, дырочке, слегка надавливая указательным пальцем внутрь. —Нет! – пискнул Гарри, стремительно забросив руку за спину, чтобы прикрыться ладошкой. —Постой-постой, я лишь посмотрю… – начал было Томлинсон, пытаясь мягко отстранить его, но тот не поддавался. Крепко прижимая стеночку из пальцев к своему саднящему, уже не девственному входу, омежка неловко подтянул колени к груди, сворачиваясь в клубочек, намериваясь отдалиться от альфы. И, когда, последний ухватился его за лодыжки, приподнимая их, предотвращая бегство; с низким гортанным звуком, что обычно издают жутко недовольные кошачьи, извернулся на подушке, чтобы кинуть супругу через плечо предупреждающий взгляд. —Тише-тише, маленький, мне нужно посмотреть, не повредил ли я тебя серьезно, – заискивающе промурлыкал Луи, подавшись вперед для того, чтобы запечатлеть короткие поцелуи-бабочки на ухоженных пяточках супруга, затем на стопках и, наконец, на сжавшихся пальчиках ног. Теплым обходительным губам помогали нежные ладони, неторопливо поглаживая щиколотки, усыпляя бдительность омеги. Это так странно. У них еще не было даже первого поцелуя, а альфа, будучи оригиналом – будь он не ладен– уже приступил к столь интимным, откровенным ласкам. Ну, ладно, он хотя бы начал сверху – так, нет же, пошел ва-банк! Луи сосредоточенно зацеловывал мягкую, словно у младенца, поверхность стоп, периодически прикусывая чувствительные подушечки. Эффект был еще тот. Гарри, оглушенный, напрочь забывший, что такое дышать, замер, едва ли не свернув шею в повороте, подпирая голову дрожащей рукой, стараясь получше рассмотреть то, что творится у него за спиной, но вместе с тем жутко смущаясь. Томлинсон поднял голову, кончиком носа прослеживая подъем правой стопы, посылая своему очаровательно порозовевшему благоверному кокетливую ухмылочку, как только их взгляды пересеклись. Точнее скрестились, как две шпаги в бою со свистом взметнув воздух. Омега вспыхнул и, нахохлившись, отвернулся, делая вид, что разминает шею. —Давай, так, – начал альфа, чьи ладони принялись дразнящее оглаживать омежьи ножки, от икр поднимаясь все выше и выше, — Я сейчас хорошенько осмотрю твою попку, но если вдруг станет неприятно или же больно, у меня на этот случай есть специальные лечебные поцелуи. Один такой забирает всю боль. И я не жадина. Идёт? Сперва Гарри сделал вид, что ничего не слышал. Но потом, когда его игриво ущипнули за бедро прямо под ягодичкой, цокнул и очень нехотя кивнул. —Я не понял тебя, малыш? Поговори со мной. Мне так хочется услышать твой голос, – поддразнил альфа, нежно поглаживая внутреннюю сторону ног, слегка раскрывая их, ненавязчиво пробираясь к своей цели. —И-идет, – Гарри, словно на горло наступили. Голос тихий, скрипучий, неузнаваемый. Омега едва успел что-то выдавить, а проворный Томлинсон уже оказался у дырочки. Осторожно разведя половинки, он внимательно осмотрел покрасневший, припухший вход и, не обнаружив внешних повреждений, тут же запустил туда два пальца. Гарри дернулся, заворочался гусеничкой, пытаясь вырваться. На что Луи, быстро сориентировавшись, придавил его низ своим телом и, опустив макушку на уровень омежьей, так и напрашивающейся на внимание, выпуклости, оставил несколько влажных поцелуев на подъягодичных складочках поочередно. Поднялся выше, чтобы игриво прикусить копчик, отвлекая супруга – пальцы то были на месте, двигаясь неторопливо, ласково оглаживая эластичные стенки. Когда омега заерзал, пофыркивая – щекотно, видите ли, ему – Луи воспользовался этим в своих целях, приподнимая Гарри так, чтобы бедра раскрылись шире, предоставив возможность свершить то, о чем они договорились. Без всякого отвращения, без стеснения альфа поднырнул под хлюпающие в дырочке фаланги, и принялся осыпать короткими ласковыми касаниями губ всю промежность от входа до поджавшихся яичек. Реакция его маленького мужа была мгновенной – Томлинсон едва не остался без зубов. Омежьи бедра пришли в хаотичное движение, коленочки конвульсивно замолотили по простыням. Еще секунда и Луи обнаружил свой растрепанный скальп в крепкой хватке потной ладошки. —Поцелуи помогают, не правда ли? – насмешливо поинтересовался альфа, отодвинувшись ровно настолько, насколько позволила милосердная рука юного повелителя. О, он был готов стать рабом этого кудрявого ангела. Серьезно. Шутки в сторону. В ответ на реплику супруга Гарри протяжно застонал, в самом конце пытаясь стыдливо приглушить себя подушкой. Но, а Луи был счастлив – до безумия, до чёртиков, до звездочек. Как еще это можно описать? —Не надо, маленький, не сдерживай себя. Я же сказал, что хочу слышать всё. Сейчас мы еще кое-что попробуем, – с этими словами он добавил третий и четвертый пальцы разом, свободной рукой бесцеремонно обхватывая эрекцию омеги, устанавливая немного грубоватый темп, особое внимание уделяя увлажнившейся, раздраженной головке. Губы альфы вернулись к промежности супруга, будоража того своей противоречивостью, непостоянностью. Мягкие нежные касания чередовались с укусами, терзаниями, засасыванием чувствительной кожи. И Гарри млел. Да, спустя пять минут он растаял без следа, капитулировал без всяких возражений. Извиваясь словно змея, омега возлегал на кровати морской звездой. Бесстыдные стоны, вскрики, рваное дыхание длинными сериями срывались с его приоткрытых порочных уст вместе с заветным именем мужа. Конечности беспорядочно дергались, так и наровясь смести увлеченного, забывшегося в своей важнейшей задаче, вслушивающегося в блаженную эротическую мелодию, альфу. Они таки встретились на середине того моста и, смеясь, глядели вниз на чернь нелепых предрассудков, что чуть было не разрушила их еще не начавшееся совместное счастье. Больше никаких пропастей, никаких врозь – только вместе. Судьба не зря даровала Томлинсонам столь знаковый подарок. Они были истинными. И каждая последующая минута доказывала это. — Луи, пожалуйста, Луи-и, – давясь словами, тоненько взвыл омега, чувствуя себя на краю. Вот-вот и он сорвется вниз в свободный полет чистого наслаждения. Забавно, а еще совсем недавно эти «пожалуйста» имели другой привкус, ну а сейчас… Альфа встрепенулся, отрываясь от занятия, чтобы взглянуть на свое творение. Взгляд потерянный, стеклянный, правый глаз слегка прищурен, радужка черней, чем ночь. Всё лицо перепачкано в омежьем лубриканте, прозрачные вязкие капли застыли на остром подбородке, грозясь запачкать вздымающуюся грудь. Выпрямившись в ореоле света, он небрежно оттерся рукой, демонстративно облизываясь, не в силах скрыть довольной ухмылки. Им хватило лишь одного полу-контакта глаз для того, чтобы понять друг друга без слов. И Томлинсон довольно грубо (повелительно) перевернул омегу, так чтобы тот оказался к нему лицом. Гарри больше не трясся, не боялся. Он прошел эту стадию, и больше к ней не вернется. Никогда-никогда. Было в происходящем что-то неуловимо знакомое, родное, когда альфа накрыл своим телом супруга, нежно пощипывая, поглаживая его бока. Дыхание обоих застыло в грудной клетке, сердца отбивали единый ритм, когда раскаленные покровы кожи соприкоснулись, и, внимательный мог бы даже услышать характерное шипение. Но паре было явно не до этого. Взгляды скрестились вновь. Впредь не желая опускать свою пару из виду, они оба, не скрывая, любовались друг другом, восхищались, влюблялись, вожделели. Но Луи, такой нетерпеливый Луи, не выдержал, в отчаянном порыве сокращая расстояние между собой и Гарри, чтобы подарить тому первый поцелуй. Губы слились в сумасшедшем жарком танце. Чистое волшебство, где наличие или отсутствие опыта не играло никакой роли. Страсть шпарила столь мощным напором, что на очередном повороте, Томлинсоны ощутимо столкнулись носами. Оба болезненно застонали, пытаясь найти более комфортное положение, но не смели прервать момент, не испив его до последней капли. Оторвавшись от мужа, сияющий румяный Гарри, метнул быстрый взгляд вниз туда, где их тела соприкасались, и в приглашающем жесте расставил ноги по сторонам от скульптурных бедер альфы. —Я готов, – промямлил он, стеснительно укладывая скользкие от пота ладошки на плечах супруга, притягивая альфу к себе до невозможности близко, — Только поцелуй меня еще раз. Луи понял, что вот он и вот его сердце – всё это немедленно передается в руки самого лучшего омеги на всем белом свете. Глаза альфы благоговейно, словно опасаясь что-то испортить, осквернить столь очевидным разглядыванием, обвели каждую чёрточку любимого лица. —Не зажимайся, – зачарованно прошептал он, чмокнув самую пипочку аккуратного носика, прежде чем начать неторопливое погружение в жаркую глубину. Омежка замычал, жмурясь, ощущая как теплые дорожки слез (откуда только взялись) против воли бегут по щекам, как спустя какое-то мгновение их начинает сцеловывать Луи, шепча ему в висок тысячу извинений. На этот раз член альфы вошел гораздо легче, не причинив особой боли, если не считать жуткое, напирающее на тугие стенки давление. Омежка старался не дышать, не задействовать диафрагму. Ему, глупышке, казалось, что гигантская плоть мужа дошла непременно до середины живота, и если не быть осторожным, то его может разорвать на части. Гарри заметался. Не зная, куда себя деть, омега, словно слепой котенок ткнулся супругу в губы, обрывая альфу на тысяче первом вымаливании прощения ради обещанного поцелуя. Они ласкались неуверенно, может слегка неловко и неуклюже, но напряжение ослабевало, выветривалось вместе со всеми сомнениями и страхами. Луи, убедившись, что с Гарри все в порядке, раззадорился. Оторвавшись от сладких, дурманящих уст, он принялся жадно исследовать губами шею, запечатляя в памяти каждое пятнышко, каждую родинку, с упоением прихватывая зубами тонкую лоснящуюся от пота кожицу, пытаясь, как следует, ее распробовать. Его член в склизком, тесном плену невыносимо ныл, грозясь отвалиться (не дай Бог, конечно) и альфа из последних сил отвлекал себя, играясь с выпирающими ключицами, облизывая ямочки, обсасывая тонкие нитевидные жилки, словно они вкуснейшее из существующих яств. Он ждал зеленый свет. Без отмашки Гарри, Томлинсон не мог и не хотел начать двигаться. Наконец, омежка кивнул, слегка поерзав бедрами под Луи. Тот аж зарычал от облегчения, громко и зычно, словно дикий зверь. Твердые мускулистые бедра пришли в движение, помаленьку набирая скорость. Руки сжались в кулаки до побелевших костяшек и, оказавшись на подушке за головой омеги, запутались в шапке спутанных кудрей. Глаза крепко сомкнуты, ресницы дрожат. Первые минуты он – движение. Никаких мыслей, в голове пустота – полный штиль. Ничто не отвлекало самца от механики: корпус напряжен, идеально сгруппирован; ноги неустанно работают, продолжая наращивать амплитуду фрикций. Он глух и слеп. Не слышит бешеного стука собственного сердца, истошных, многократно превышающих допустимые децибелы, стонов омеги; не видит ничего кроме ослепляющей темноты под свинцовыми веками. И вдруг детонация. Луи накрыли эмоции: все и сразу. Альфа широко распахнул ошалелые глаза, словно боясь что-то пропустить, с трудом фокусируясь на искаженном в экстазе лице супруга. Гарри орал весьма вокально даже в отсутствии голоса. И Луи находил это чертовски сексуальным, хотя здесь большее подкупали не откровенные звуки, а скорее пухлые, соблазнительно блестящие уста, округлившиеся в идеальную «О». Голова омеги безвольно запрокинулась, обнажая линию челюсти, выставляя напоказ уязвимые очертания адамова яблока. И, о Боже, Томлинсон не мог перестать думать о том, что так хорошо и одновременно так плохо, ему еще не было никогда. Его сердце – извергающийся вулкан, в венах текла раскаленная лава. Он сгорал. Пылал так, что комнатный воздух ощущался на обнаженной коже ледяным. Казалось, что время замерло, превратилось в густой студень, пока сам Луи несся быстрее скорости света. Они сливались ни физически, ни телесно, а гораздо глубже, на куда более значимом уровне. И в этом была виновна их «истинная» принадлежность. Луи и Гарри умирали, чтобы возродиться единым целым. Томлинсону всего казалось мало. Жадность, требовательность, жажда. Пороки, грязные и сумасшедшие мысли омывали его оккупированный эйфорией рассудок. Альфе было необходимо достать больше, взять больше, присвоить больше… Выйдя из тела супруга, неуловимым движением он буквально перекувырнул Гарри на живот, как кутенка, за шкирку поднимая его над постелью, тут же пристраиваясь сзади. Гарри заохал, что-то бессвязно нараспев бормоча. Разобрать сложно, но, кажется, там было что-то вроде «Луи», «обратно» и «пожалуйста». Альфа не обращал на это никакого внимания, бессовестно дразня текущую, раздолбанную дырочку, потираясь эрекцией меж жарких полушарий. Луи был не Луи, но самцом. Хищником. Животным. Он не помнил себя, когда ухватился за загривок Гарри, заставив того максимально прогнуться, и вошел на полную, резким толчком до самого конца погружая узел в сладкое нутро. Головка члена протаранила взбухшую простату, тяжелые яйца альфы шлепнулись о влажную, болезненно потягивающую промежность омеги, и Гарри пронзительно завизжав, сложился пополам, кончая. Обессиленный, омежка рухнул прямо на собственный «беспорядок», глухим мяуканьем аккомпанируя продолжающимся, жестким, нещадно глубоким толчкам внутри себя. А альфа всё ускорялся, с силой вбиваясь в разморенное, отходящее от своего первого оргазма, тельце. —Неприятно будет, потерпи, – внезапно притормозив, сквозь зубы прорычал Томлинсон, падая на супруга сверху, вдавливая того в мягкую перину своим весом. Фрикции прекратились, но ведь Луи еще не кончил. Однако это гораздо меньше волновало Гарри, чем, скажем, недостаток воздуха. —Нечем д…ды-шать. Омежка попытался подняться – не получилось. Повернуть голову – снова провал. Против железной хватки Луи, он был бессилен. Что же это такое? Неужто супруг покушался на его жизнь? Лихорадочные мысли наводнили прехорошенькую головку кудрявого паникёра. Но тут альфа зашевелился. Приподняв таз, Луи позволил своему члену выскользнуть из дырочки супруга, внутри осталась лишь головка. А затем одним размашистым толчком он вторгся обратно, прикладывая такую силу, как если бы хотел забить гвоздь с одного удара молотка. Гарри захлебнулся вскриком на грани потери сознания. Внутренности обожгло, скрутило ослепляющей болью. Омега потерялся, пронзаемый яркими вспышками ощущений, омывающих его изможденное тело. Не переставая жалобно всхлипывать, он забился в агонии на руках Томлинсона, словно обреченная рыбёшка, выброшенная на берег. Их души со щелчком соединились, ровно, как и тела. После того, как узел альфы перестал увеличиваться, они полностью сцепились, и внутри омеги хлынула теплая струя семени. Двигаться с места, конечно, было не желательно, но Томлинсон сразу же, как только пришел в себя, перекатился на бок, утягивая помятого, едва ли не задохнувшегося Гарри за собой. —Вот теперь точно всё, мой маленький, мы справились – устало улыбнулся альфа, зарываясь в, ставшие ему родными, завитки на затылке омеги.

***

The Daydream – I miss you

Глубокая ночь. Сладкий и свежий морозный воздух, пробираясь сквозь лаз в форточке, смешивался с комнатным: душным, спертым, пропитанным ананасово-сандаловой симфонией. Лежа на боку, Луи бережно и ласково прижимал к своей груди гигантский, сладко посапывающий, куль из одеял. Прошло пару часов, а альфа так и не смог уснуть, отягощенный изобилием пищи для размышлений. Он остыл и уж точно больше не собирался надевать фейковую личину, чтобы казаться совсем не тем, кто он есть. А кем он был? Кто он собственно такой? Поразительно, а может и не очень, но Томлинсон знал чёткий ответ. Он… …Супруг. Поддержка и опора для удивительного создания, что, охраняемое его объятиями, сейчас блаженно улыбалось во сне. Луи больше не боялся казаться слабым, не боялся выплескивать свои эмоции наружу. Еще недавно для альфы эти положения были во многом синонимичны. Он путал их, и потому, наверное, так заблуждался. Но сейчас, когда Томлинсон получил возможность всё спокойно взвесить и хорошенько обмозговать. Многие вещи, попав в фокус его внимания, прояснились. Всё просто как дважды два, если только приглядеться, призадуматься. Ритуал – не простая дань традициям, не блажь. Отнюдь. Это совершенный, отточенный за всё время селекции механизм сплочения альфы и омеги. Объединение душ в искусственно созданной стрессовой ситуации. Луи был сражен на повал, озарившим его пониманием. Он был уверен, что отцовские советы были даны ему специально для того, чтобы он их, в итоге, нарушил. Наплевал без всякого сожаления. И бросился в омут с головой, позволив собственному естеству вести себя. Да и омега был настроен так, чтобы в определенный момент подстегнуть альфу к «пролому». Они, альфа и омега, должны были претворяться чужими для того, чтобы стать по-настоящему близкими. Но куда ближе, если они, Гарри и Луи, были истинными. Сцепка – идеальное время узнать друг друга. Луи даже совершил для себя несколько открытий. Вот, к примеру, Гарри был не совсем таким, каким этот маленький прелестнейший негодник показался альфе изначально. Лежа в расслабленной послеоргазменной неге, они помолчали несколько довольно долгих мгновений, переводя дух. А затем омежку словно подменили. Раз – долой робость. Два – и нету: ни ангелочка, ни его домика. Три – встречайте абсолютно нового Гарри. После того, как омега окончательно пришел в себя, он поерзал, пытаясь с комфортом расположиться под боком у альфы, при этом бормоча нецензурные словечки в связи с плотным, ни капли не ослабевшим давлением узла на раздраженные стеночки входа. Повздыхал, демонстративно ковыряясь в шерстяном одеяле. И, отчаявшись ждать первого шага, а вернее слова, от альфы, повернулся к Луи с надутыми губками: —И долго еще ждать? Луи мягко рассмеялся, приподнимаясь на локте, чтобы получше рассмотреть личико его великолепного спутника жизни. —До завтрака, – не сдержавшись, дерзнул альфа, с удовольствием отмечая, как вытянулось лицо омежки, как забавно у него сошлись на переносице бровки. Ух, прелесть. — Шучу. Немного осталось, он уже вот-вот начнет спадать. Омежка цокнул, выглядя притом жутко недовольным нахохлившимся птенчиком с этим фигурно застывшим вороньем гнездом на голове. —А потом, во время течки, будет, ну…так же? – выдержав в спокойствии ровно полторы минуты, промямлил Гарри, возобновив свою возню, двигая бедрами вперед в надежде избавиться от узла. Однако глупый омежка в итоге избавился лишь от комфорта. Внизу живота противно заныло, защипало. —Эй, аккуратней там, внизу. Ты можешь повредить себя так, – альфа шутливо шлепнул супруга, возвращая его на место, — И, в смысле, так же? Я не понимаю, что ты хочешь у меня спросить, малыш. Гарри обернулся, насколько это было возможно, и смерил мужа слегка нахальным à la «ну как можно не понимать» взглядом. Луи повел головой, так и не догадываясь, чем же так красноречиво интересуется омега. — Ну, потом, будет так же долго и скучно? —Что скучно? – бестолково переспросил альфа. —Ну, сцепка. Что же еще?! И надо было видеть лицо Томлинсона в тот момент. Он долго искал, что ответить, прежде чем пробормотать слегка обиженное: « вот доживешь и узнаешь». Омега не переставлял удивлять Луи. Он, что оказалось вразрез с первым впечатлением альфы, был прямолинеен, говорлив, много жестикулировал и кривлялся, но делал всё это с абсолютно неотразимым очарованием. Томлинсон пялился на него, не скрывая восхищения, и едва ли успевал вставлять кое-какие комментарии в перерывах между щебетаниями Гарри. Сразу (ну прям, как альфа и мечтал), не дожидаясь утра, загибая при этом пальчики, омежка скороговоркой выложил все свои соображения и пожелания на счет того, что не хватало дома: и про книжный шкаф, и про ковер, и про нехватку стульев в столовой. Не постеснялся приплюсовать в конце и балдахин, мечтательно улыбаясь от одной только мысли, что когда-нибудь они будут лежать под его нежно салатовым куполом. Они счастливо болтали о планах на ближайшее будущее до тех пор, пока узел не позволил Луи выйти. Альфа, выбравшись из постели, приоткрыл окно и сбегал в ванну за кусочком влажной ткани, чтобы на скорую руку справиться с беспорядком, который они учинили. Бережно обтерев осоловелого, не прекращавшего натирать кулачками свои сонные глазки омегу, альфа одел его в пижаму, закутал в два одеяла и уложил на подушки. Убрав все ненужное, Томлинсон облачился в свежие майку и трусы, тихонько пристраиваясь рядом с супругом. Тот уже крепко спал, шумно посапывая в обе дырочки. И, Луи, стараясь не тревожить чуткий сон, привлек омежку к себе, с замиранием сердца наблюдая, как Гарри охотно прильнул к его груди с призрачной улыбкой на губах . Возможно, селекция была не лучшим выбором. Быть может, она и не могла вернуть в расположение людей любовь в её первоначальном виде. Но судьба-хозяйка распоряжалась так, что истинные пары, несмотря ни на что по-прежнему встречались.