Друг

буду завжди, ти так і знай другом твоїм, ну і нехай як би хочаб сказала б ти мені стати твоїм вином як би дозволила б мені я б допив до країв с тобою душу споїв собою

— Эрик, доброе утро. Как вы себя сегодня чувствуете? Голос человека в белом халате эхом отразился от голых стен одиночной палаты. Он приветливо улыбался своему пациенту и заискивающе смотрел ему в глаза. Он всегда старался оставаться дружелюбным, хотя понимал: вполне искренний изгиб губ мог казаться Эрику Леншерру фальшивым и наигранным. Эрик был молчалив и совершенно безразличен к происходящему, предпочитая смотреть в маленькое оконце, сильно задрав голову, а не общаться с врачами и отвечать на однообразный поток их вопросов. «Притуплённость эмоций, при которой пациент полностью или частично утрачивает способность к эмоциональным проявлениям...» Складывалось впечатление, что Эрик давно перестал что-либо испытывать. — Ну что ж, Эрик. Очень жаль, я так ни разу и не услышал вашего голоса. Поднимитесь, пожалуйста, вы знакомы с этой процедурой. Эрик, наконец, повернулся и смерил его долгим, тяжёлым взглядом, но всё же подчинился — встал, поочерёдно опустив ноги на пол. Он равнодушно потянул за застёжки рубашки — липучки, издав нелепый звук, раскрылись, — и аккуратно сложил верхнюю часть пижамы на кровать, разгладив образовавшиеся складки. Выпрямился, скользнув беглым взглядом по бейджу на груди врача: доктор Чарльз Ксавье. — Не дышите, Эрик. Холодный металл стетоскопа обжёг бледную кожу груди — она обеспокоенно колыхнулась и замерла. Эрик задержал дыхание. Доктор Ксавье весьма беспокоился о своём пациенте. Он многое о нём знал, хотя никогда не разговаривал с мистером Леншерром и наблюдал его всего пару месяцев. Чарльза перевели сюда из городской больницы, где он долгое время работал в интернатуре. — Дышите, Эрик, и повернитесь спиной, пожалуйста. «...Эрик Леншерр, тридцать шесть лет, посттравматическое расстройство, параноидальное поведение совместно с манией преследования, комплекс вины. Убийца. Еврейский беженец. Сирота, родители казнены в Аушвице, освобождён 27 января 1945 года войсками шестидесятой армии...» — Всё в норме, Эрик. Можете одеваться. Я задам вам пару вопросов перед тем, как уйду. Отвечать или нет — ваше право, но вы должны понимать, что чем раньше вы заговорите со мной, тем лучше. Эрик медленно надел рубашку и застегнул её под самое горло. Чарльз прищурился — солнце, настойчиво пробиваясь через листву, било Эрику прямо в спину, окутывая того таинственным ореолом. Их глаза встретились, и Чарльз заметил в глазах Эрика презрение, если не ненависть — доктор не представлял для него никакого интереса, очевидно раздражая наглым присутствием в и без того тесной палате. — Итак, Эрик. Вас беспокоили сегодня кошмары? Эрик опустился на узкую деревянную койку. Скинул мягкие тапочки и скрестил ноги по-восточному, устремив уставший и замутнённый взгляд куда-то мимо Чарльза. Эрик пристально следил за всем, что происходило вокруг, словно искал угрозу, которой на самом деле не было. «Немотивированная бдительность» — так это называлось в учебнике по клинической психологии. Чарльз молчал. Он ждал, сжимая планшет, к которому было прикреплено несколько бланков. Каждый день, собираясь к своему самому главному пациенту, Чарльз надеялся, что ему удастся хоть что-то изменить. Ничего не менялось. — Вы можете подумать, Эрик, у нас много времени. Чарльз опустил глаза к пустому разлинованному листу — он всегда возвращался с пустыми руками, но забитой мыслями головой. Ему приходилось спешить, чтобы поскорее записать всё, о чём ему рассказал неприступный и нарочито отстранённый вид Эрика. Поначалу Чарльз делал записки прямо в палате, но однажды, заметив, что Эрик смотрит в его блокнот, почувствовал ком в горле — от этого ощущения паники он не мог избавиться целую неделю. — Если вас больше не мучают кошмары, Эрик, то, пожалуй, можно отказаться от некоторых таблеток… хорошо, тогда ещё кое-что… Эрик не слушал — смотрел, и от этого Чарльзу становилось не по себе. Он знал, что его предшественники ничего не добились. Их вопросы не помогали избавиться от губительных переживаний, наоборот, только усугубили ситуацию. Видите ли вы во сне свою мать, она говорит с вами? Как часто вы вспоминаете об убитых вами солдатах? Вы испытываете чувство вины во сне, преследует ли оно вас? Бывало ли, что вы видите себя со стороны во сне? А может… — Больше вопросов у меня нет, Эрик. Но если вы захотите поговорить, то просто нажмите ту кнопку. Я загляну к вам позднее, вы знаете время. Чарльз виновато улыбнулся и поднялся. Эрик по-прежнему сидел в той же позе и смотрел в стену. Леншерра держали в отдельной палате уже несколько лет. Все врачи, его наблюдавшие, буквально сходили с ума: работа с молчаливым пациентом, умеющим разговаривать, но отчаянно этого не желающим, требовала слишком большой отдачи и невероятной наблюдательности. Если о других пациентах клиники судили по их поведению и словам, то Эрик оставался для врачей загадкой. Каждый сухо отмечал его флегматичное отношение к жизни, острую необходимость соблюдать правила. Но не доктор Ксавье. Он видел совершенно иную сторону многогранного характера, и понимал, что Эрику необходима возможность выговориться. И уверенность в том, что его выслушают — не как подопытного, которым он был слишком долго, а как… человека. Обычного человека со своими проблемами и страхами, нуждающегося в элементарной поддержке и, возможно, помощи, не той, что навязывали здесь насильно. Но Эрик Леншерр не был обычным человеком. — Сегодня хорошая погода, Чарльз. Он вздрогнул и от неожиданности выронил планшет — Чарльзу показалось, что голос прозвучал прямо под ухом. Он мог поклясться: за пару секунд, понадобившиеся ему для того, чтобы развернуться и сделать шаг к двери, ничего не произошло. Не скрипнул матрас, не раздалось и чужих шагов в привычной тишине палаты. Обернувшись, Чарльз убедился — Эрик остался сидеть на своей койке, изменился лишь его взгляд. Стальные глаза не щурились больше от яркого света, они откровенно смеялись. — Вы что-то сказали, Эрик? У Чарльза раньше никогда не случались слуховые галлюцинации. Должно быть, всему виной солнце, безжалостно палящее уже несколько дней. Липкий воздух, обволакивающий в плотный кокон весь город, никому не давал дышать. — Я хотел бы выйти на прогулку, Чарльз. Он коротко кивнул, быстро поднял с пола планшет и подошёл ближе — всего пара шагов показались вечностью. Чарльз будто нарочно медлил, раздумывал над ситуацией. Он всё же решился и сделал пометку в блокноте: 9 часов 18 минут. — Мне очень жаль, Эрик, но я не могу сопроводить вас на прогулку. Вы… всё ещё под подозрением, мистер Вордсворд не хочет отменять свой приказ насчёт… — Тогда почему ты принёс сюда это? Стетоскоп лизнул его в шею, и Чарльз ощутил болезненный укол своего врачебного профессионализма. Неужели металл — единственная причина, по которой Эрик решил заговорить? — Эрик, прошу, не нужно делать то, о чём вы после будете жалеть. Что вы хотите? Я постараюсь вам помочь. Я хочу вам помочь. Он не двигался, зная, что любое неверное движение — и он погиб. Стетоскоп с металлическими вставками тугим кольцом сжимал шею. «Агрессивность, стремление решать проблемы с помощью грубой силы, чтобы добиться своего...» — Я всё-таки хочу прогуляться, Чарльз. Эрик резко поднялся. Протянул руку и коснулся кончиками пальцев металлическое оголовье стетоскопа — тот спокойно висел, перекинутый через шею, и никогда не пытался кого-либо убить. Эрик Леншерр, тридцать шесть лет. Содержался в полностью изолированном помещении, куда запрещено проносить металлические предметы даже несмотря на то, что практически никто по-настоящему в его способности не верил — опыты ничего не показали, кроме очевидных психических отклонений, закономерно возникших после пребывания в концентрационном лагере. — Хорошо, Эрик, мы прогуляемся. Но могут возникнуть проблемы. Тогда нас задержат, а вас опять отправят глубоко под землю. Вы же знаете, что мне долго пришлось уговаривать мистера Вордсворда и убеждать его, что вы вовсе не опасны для общества. К тому же, сейчас очень жарко. Будет лучше, если мы выйдем на прогулку вечером, Эрик. Как вам эта идея? Чарльз ослабил узел галстука, снова ощутив необъяснимое удушье. Снял стетоскоп с шеи и сжал металлические трубки в ладони, не понимая, зачем вообще принёс эту штуку в палату. Он был уверен, что ничего не случится, но едва не погиб… глядя в собственное отражение в глазах Эрика, Чарльз сомневался. Пытался ли Леншерр убить его или просто хотел напугать? Он был уверен в одном: Эрик не был безумным психопатом, каким его считали все остальные. — Ты расскажешь им, Чарльз, поэтому мы пойдём сейчас, — Эрик гнул своё. Он словно вынашивал этот план долгое время и знал наперёд, что однажды непутёвый доктор допустит ошибку. Чарльз, пряча злополучный стетоскоп в карман больничного халата, никак не мог понять, почему ему хочется согласиться. Просто кивнуть и открыть дверь, позволить Эрику уйти — окунуться в новый мир с головой. В мир, которого никогда не видел. Чарльз нахмурился. — Я никому не скажу, Эрик, но сейчас неподходящее время для прогулок. Поверьте мне. Позвольте мне уйти сейчас и я вернусь после ночного обхода. Никто не узнает о произошедшем, Эрик. Вы можете мне доверять. Я не хочу вас обманывать, в этом нет никакого смысла. Я знаю, что вы сидите взаперти много лет, но если мы покинем палату сейчас, то вы вряд ли когда-либо ещё увидите зелень парков и блеск солнца на воде, — он говорил мягко, тщательно подбирая слова, но чётко. — Я отведу вас на прогулку вечером, когда здесь будет меньше людей. Эрик. Эрик, пожалуйста. Вам нечего бояться. Вы доверитесь мне? Голос Чарльза, вкрадчивый и тихий, медленно заполнял собой всё пространство. Он проникал в самую глубь сознания, заглушал острую боль и приносил за собой ласковое звучание имени — Эрик. Эрик, пожалуйста, — обволакивающее и убаюкивающее. Эрик увидел свою мать, её нежную улыбку — не бойся, Эрик, тебе нечего бояться. «Галлюцинаторные переживания, особенно яркие и болезненные… Депрессия, нервное истощение и апатия...» — Ты больше не один, Эрик, я помогу тебе. Ты никогда не останешься один. Чарльз смахнул слёзы, собравшиеся в уголках глаз. Он видел жизнь Эрика и знал о нём всё. — Кто ты такой? — хрипло спросил Эрик. Чарльз Фрэнсис Ксавье, двадцать пять лет, психиатр. Потерял отца в раннем возрасте в результате несчастного случая, мать — в её последующих любовных романах и алкоголизме. Гонимый сводным старшим братом, оставил семью и посвятил свою жизнь медицине. Эрик схватил его за шиворот, безжалостно сминая рубашку. Он снова задал свой вопрос — уже испуганно. Потеряно. — Я твой друг, Эрик. Чарльз Фрэнсис Ксавье, двадцать пять лет, телепат, попавший в эту больницу и к этому пациенту вовсе не случайно. Всю жизнь, зная чужие мысли и действия наперёд, он искал кого-нибудь, похожего на себя, желая разделить свою участь и знания. Преступление Эрика Леншерра сделало того знаменитым, пускай и не доказано, дав Чарльзу робкую надежду. Что, если всё это время на свете были другие мутанты? Добиться места и пациента было несложно, но куда сложнее — заставить закрытое, холодное сознание подчиниться себе. На это могли уйти долгие годы, если бы не брешь, возникшая в металлическом заслоне по вине небольшого недоразумения. Эрик неуверенно разжал пальцы. Не отрывая потемневшего от напряжения взгляда от лица Чарльза, он медленно, даже заторможено, сделал шаг назад и опустился обратно на свою койку. Скрестил ноги и снова уставился в стену, будто пытаясь доказать самому себе, что вовсе не сгибается под тяжестью неожиданно навалившихся воспоминаний. — В девять вечера меняется охрана. Они делают обход, а после садятся смотреть телевизор в комнате. Сегодня футбольный матч, поэтому за парком скорее всего никто не будет следить. Я приду в половину десятого, Эрик, и мы прогуляемся. Я обещаю. Не делая резких движений, Чарльз подался вперёд и накрыл ладонь Эрика своей, унимая его дрожь. Он мягко улыбнулся, стёр с его впалой, измождённый щеки слезу и повторил: — Ты больше не один, Эрик.