Друг

В больничных палатах не было часов, но пациенты, проведя взаперти несколько лет, могли ориентироваться по шуму и приглушённым, еле слышным голосам снаружи. Вот удалялись тяжёлые шаги главного врача, делавшего вечерний обход. Мужчина прихрамывал на правую ногу. Ровно через пять минут послышалось лёгкое шуршание и практически неуловимые шаги хрупкой медсестры, торопящейся погасить в палатах свет. Эрик закрывал глаза за секунду до глухого щелчка выключателя и лежал в темноте несколько минут, после чего возвращался к разглядыванию комнаты. Скудная обстановка палаты никак не способствовала выздоровлению или хотя бы улучшению настроения: деревянная кровать без спинки, мягкий матрас без пружин, низкая деревянная тумба, на которой стоял пластиковый стакан и кувшин и лежала свежая утренняя газета, аккуратно сложенная пополам, и деревянный стул с жёстким сидением — для наблюдающего врача. Почти под потолком — маленькое окошко с толстым, пуленепробиваемым стеклом. Никаких излишек, никакого металла. Каждое утро Эрик придвигал стул к стене и выглядывал на улицу, с тоской разглядывая густой куст, загораживающий обзор на внутренний двор. Этот ритуал некоторым казался подозрительным, но только не Чарльзу — он твёрдо был убеждён, что больному необходимо предоставить возможность прогуляться и вдохнуть свежий воздух полной грудью. К невесомым шагам медсестры присоединился топот ночного патруля — люди в форме обходили здание, проверяли замки и следили, чтобы никто не смел даже думать о побеге. Будто пациентам было куда бежать. Захлопнулась дверь и здание погрузилось в сон. Девять часов двадцать минут. Тени расплывались на потолке, танцуя свой дикий танец. «Вставай, Эрик, пора. Ты слишком долго ждал», — словно говорили они. Девять часов двадцать три минуты. Эрик прислушался, но его собственное дыхание, казалось, было единственным звуком во всём мире. Девять часов двадцать девять минут. Он услышал щелчок, а затем — неуверенные шаги, почти крадущиеся. Эрик закрыл глаза. Девять часов тридцать минут. — Добрый вечер, Эрик. Как вы себя чувствуете? Чарльз остановился на пороге, сжимая в руках увесистую связку ключей. Он походил на призрака в белом балахоне — яркий искусственный свет, ворвавшийся в палату, на мгновение ослепил Эрика. — Я сдержал своё обещание, — напомнил он. — Неужели вы передумали? Эрик молча поднялся. Впервые за долгое время он сомневался. Верны ли его поступки, должен ли он сделать шаг навстречу и раствориться в белизне больничных ламп? Он кивнул сам себе и сказал: — Ты боишься, Чарльз. — Мне нечего бояться, Эрик. Чарльз приглашающе протянул руку ладонью вверх. Он не обманывал — Эрик чувствовал это. И сжал его руку в своей, с невероятным усилием переступая через порог своей тюрьмы. — Нам нужно спешить, — Чарльз вёл его по длинному коридору, гася свет по пути. Эрик помнил эти коридоры, он видел их во снах. Его, привязанного кожаными ремнями к кушетке, перевезли сюда из подземной тюрьмы. — Матч начнётся через десять минут, значит, у нас будет ещё сорок пять минут на прогулку. Пройдём через служебный выход и сразу окажемся в парке. Эрик не знал, сколько времени он провёл внизу. Но шрамы, оставшиеся на его теле и душе, не мог вылечить ни один врач. Потому что им было всё равно. А затем в клинике появился доктор Ксавье. Молодой, преуспевающий специалист с удивительным талантом к убеждению — он быстро добился того, чтобы все врачи, наблюдавшие Эрика, занялись чем-то другим. Спустя неделю Чарльз уговорил главврача перевести Эрика на поверхность, заключить в комнату с окном и ослабить охрану — за долгие годы никому так и не удалось отыскать у Эрика каких-либо мутаций. Так называемая способность к магнетизму казалась простой выдумкой. Через три месяца пациент номер один наконец-то заговорил. — Сейчас мы повернём налево, пройдём ещё один коридор и выйдем во внутренний двор, — Чарльз то и дело поглядывал на Эрика, мягко объясняя, где они находятся и что происходит вокруг. Так успокаивают потерявшихся детей, так ведут слепых по незнакомым дорожками. — Там нас никто не заметит. Кстати, я снова отправил мистеру Вордсворду запрос на ваш перевод, но он всё ещё сомневается. Он был аккуратен и в словах, и в действиях. Не упоминал случившегося днём, более того, Чарльз вообще никому ни о чём не сказал — Эрик понимал это, ведь кроме медсестры, принёсшей обед, никто в палату не приходил. Это означало лишь то, что доктор Ксавье действительно умеет держать своё слово. Чарльз толкнул стеклянную дверь и первым вышел на улицу. Эрик напрягся, снова замирая в нерешительности. Он закрыл глаза, ослеплённый великолепием полной луны и одурманенный сыростью густых сумерек, боясь даже двинуться с места. — Эрик? Пойдёмте дальше, я покажу вам пруд. Чарльз направился дальше, словно совершенно не боялся того, что Эрик может сорваться — убежать прочь, оставляя на своём пути горы трупов. Казалось, он доверял своему пациенту, повернувшись к нему беззащитной спиной и неторопливо шагая по истоптанной дорожке вниз. — Что вы чувствуете, Эрик? — Свободу. — Вы собираетесь использовать меня для побега? — прямо поинтересовался Чарльз. — Я не хочу, чтобы вы рисковали жизнью, — тут же добавил он, — я знаю, что вы мечтаете о настоящей свободе. Именно поэтому я делаю всё, чтобы вам помочь. Но вы должны мне верить, Эрик. — Почему я должен верить? — Потому что я готов поклясться. Чарльз остановился и поднял на Эрика уверенный взгляд. Он смотрел открыто, не пытаясь удержать Эрика силой или надавить на него. Он понимал. — Я клянусь, что помогу тебе выйти отсюда и вернуться к нормальной жизни. — Зачем? Чарльз вздохнул, явно собираясь с силами. Зачем? Эрик ничего не знал. Он не знал, что Чарльз был точно таким же — десятки лет провёл в уверенности, что он один на всём свете. Именно благодаря Чарльзу другие врачи забыли обо всём, что они нашли. Он не знал и того, что Чарльз никогда не пытался пробраться в его мысли — Эрик должен сам хотеть обо всём рассказать. — Ты заслужил лучшего. Эрик вздрогнул от неожиданности — голос звучал в его голове. Но… Он с ненавистью повалил Чарльза на влажную траву в нескольких шагах от пруда и вцепился в лацканы его пиджака. — Что это значит? — Эрик рычал. Металлический прут взметнулся в воздух и обвился вокруг шеи Чарльза. Чужое присутствие буквально обжигало разум Эрика, и ему отчаянно хотелось избавиться от этой боли. — Я нашёл тебя случайно, Эрик, я не позволю им уничтожить тебя. Тебя выпустят и снимут все обвинения. Они скажут, что ты полностью излечился, ты никого не убивал и никогда не мог контролировать силу магнетизма. Ты — здоровый человек, заключённый в тюрьму по ошибке. Эрик, отпусти меня. Чарльз улыбнулся сквозь слёзы. — Эрик, пожалуйста. Я не обижу тебя, тебе нечего бояться. «Недоверие — отпечаток прошлого, несущего след в настоящем...». Обманутый однажды не доверится вновь. — Ты не один, Эрик, слышишь? Ты не один. Эрик ничего не слышал. Слова — пустой звук. Он утягивал Чарльза вниз по склону, оставляя на его белом халате зелёные разводы от травы, и продолжал сжимать его горло прутьями ближайшей изгороди. Чарльз уже начал задыхаться, но он упорно не пытался заставить Эрика отступить. Он подался вперёд и из последних сил прижался к губам Эрика поцелуем, слишком громко думая, что последним. Дрожащими пальцами Чарльз тронул его висок. Он позволил Эрику увидеть всё: долгие поиски мутантов, случайно найденную заметку в медицинском журнале, сложный путь в клинику, разговоры с главврачом, консилиумы, ночные дежурства. Страх, неуверенные прикосновения к разуму, едва ощутимые, чтобы не спугнуть, сотни исписанных от руки страниц. Отчаяние, желание помочь. Интерес, привязанность… любовь? Чарльз хрипло выдохнул и схватился за шею, жадно хватая воздух. Он не пытался встать, хотя к сырой земле его уже никто и ничто не придавливало, и закрыл глаза. Эрик растерянно опустился у пруда и провёл ладонью по серебристой воде. Он видел, как вдалеке парка мелькают огоньки телевизора, и слышал, как громко переговариваются охранники, обсуждая матч. Эрик сорвал жёлтый цветок, сонно прикрывшийся лепестками, и поднёс его к лицу. — Сколько тебе нужно времени? — наконец спросил он. — Всё зависит от тебя, Эрик. Мне нужна твоя помощь, но насилие — не мой метод. Чарльз сел рядом. Он хотел было что-то сказать, но замер, встретившись глазами с Эриком. — Тогда скажи им, что перед сном я хочу получать кружку какао. И что я сам тебя об этом попросил. Эрик сунул в петлицу расстегнутого халата Чарльза цветок, как символ примирения. И отвернулся. Это была его первая прогулка за пять лет. Это был его первый друг за всю жизнь.